Уйти от смерти – тоже победа
Резко взволновавшие, неординарные события остаются в памяти человека даже с младенческих лет. Одно из подтверждений этого явления представлено в словах русского писателя Аксакова Сергея Тимофеевича. Он поведал нам, что помнит даже момент, когда его отлучили от груди кормилицы. Аксакову надо верить. Наверное, это уникальный случай, но я помню некоторые события со времени, когда мне было два с половиною года.
И вот теперь, в канун 80-й годовщины Победы в Великой Отечественной Войне, оглядываясь на прожитые годы, запомнившиеся события того далёкого времени повторяются в памяти одно за другим. И как следствие – возникла мысль коротко рассказать читателю о некоторых днях, предшествующих завоёванной впоследствии Победе. Это не обычный рассказ о героизме нашего народа, это краткое повествование о естественных действиях женщины – нашей матери, имеющих одну цель – спасти жизнь своих детей. А краткость в моём рассказе – здесь не «сестра таланта», а моя беда: в двух листочках бумаги размером А4 не вместить и десятой доли того, о чём хочется вам поведать. Историй, подобных нашей семейной, в ту жестокую войну было великое множество, и пусть не прямо, а спустя некоторое время они внесли свой вклад в нашу Победу. Ведь Победа – это не один день в истории. Победа – возможность продолжить жизнь народа, жизнь Отечества.
Наш отец, не дождавшись мобилизационной повестки, добровольно, с группой товарищей ушёл на фронт. Был конец лета 1941 года. А через некоторое время, в пригород города Сталино, станцию Ларино, вошли немцы. Сразу учредили комендатуру. Учительницу немецкого языка, мамину подругу, из школы забрали в комендатуру и заставили работать переводчицей. Через день после прихода оккупантов, тёмным вечером, прибегает к нам мамина подруга и говорит слова, которые спасли нам жизнь:
– На твоего Виктора в комендатуре донос. Бери, Паша, детей, не теряй ни минуты. Беги куда угодно. Завтра вас заберут, а оттуда выход только на тот свет. Прощай, меня ты не видела.
На сбор ушло полчаса. Какими путями мы шли в сторону маминой родины, в село Веприк на Полтавщине – я не знаю. Это первое в моей жизни путешествие, в большей мере на маминых руках или даже на плечах брата (он был на пять лет старше меня), длилось больше полугода. Многие эпизоды той одиссеи остались в памяти, но здесь расскажу только о двух из них. Но прежде несколько слов о том, как же мы выжили в обстановке, когда надо было чем-то питаться, как-то передвигаться, не замёрзнуть, не болеть… И это при отсутствии какого то ни было транспорта, каких бы то ни было вещей для обмена на продукты. О деньгах даже речи нет. Они вышли из оборота. Мы не попрошайничали. Но в каждом попутном селе, добросердечные женщины, увидев таких странников, как мы, делились с нами даже кусочком хлеба. А таких, как мы, в пути было очень много. Люди, кто мог, убегали из городов в сёла, спасаясь от голодной смерти. А наша мама напрашивалась в сёлах на любую работу – то ли стирка, то ли огородные работы и прочее, прочее… Мы всё время были с нею рядом. Иногда от села до села нас подвозили на попутной телеге. Среди мужиков тоже были порядочные, сочувствующие люди. Свет не без добрых людей. Простые люди тоже помогли нам выжить…
Как мы оказались в зоне боевых действий в Харьковской области, даже мама позже не могла объяснить. Большое село, нас приютили в какой-то пустой хатке на ночёвку. Уже настали холода и выпал первый снег. Утром к нам забегают красноармейцы, просят на улицу не выходить, так как над селом летает «рама» – немецкий разведчик. Долг ждать не пришлось. Бомбёжка была сумасшедшая. После одного взрыва рядом с домом, где мы были с красноармейцами, в нашей хатке, как ножом срезало одну стену. Отмечу – красноармейцы прикрывали собою нашу троицу. Чуть утихло, и старший из военных сказал, чтобы мы бежали в соседнее село, потому что вскоре будет продолжение бомбёжки. Повадки фашистов солдаты уже знали…
Путь не дальний, всего три-четыре километра по снежному полю. Убегающих было много, бежали группками по несколько человек, а сверху поливал нас свинцом немецкий самолёт. Только с годами я смог оценить необыкновенную для женщин находчивость: когда фашист делал, так называемый боевой разворот, мама валила нас в снег, ложилась на нас и прикрывала всех белой простынёй. Белое поле… Мы под белым покрывалом… А другие беглецы видны фашисту, как на ладони… Много их осталось на поле… А я и сейчас вижу в том селе, куда мы бежали, приоткрытую ляду погреба и мужчину под ней, зовущего нас:
– Женщина! Женщина! Сюда! Сюда! В погреб!
Я проскользнул мимо рук того мужчины и «приземлился» на дно погреба пузом. Было больно…
Все остальные мытарства в пути мало запомнились, а вот когда мы переходили по мосту через речку Псёл, нас остановил полицай, узнал, что мы из Донбасса и крикнул:
– А, донбаськi злиднi! Схватил меня и поднял над перилами, чтобы бросить в речку. И мама, и семилетний брат Валентин вцепились в меня и, надо полагать, сохранили мою жизнь. После борьбы мама шла, прихрамывая, и старалась не показывать нам своё лицо в синяках…
Мы дошли на мамину родину к весне 1942 года. И что интересно, нас встретили тем же возгласом, что и полицай на мосту, но приняли дружелюбно – всё ж таки, прямые родственники…
До средины лета 1943 года мы обитали то у одних, то у других маминых родственников и перемещались туда, где для мамы была работа, где она зарабатывала детям пропитание. К осени 1943 года немцы начали отлавливать и вывозить дееспособных жителей за Днепр. Глубоких стариков не трогали. Нас поймали, стоя утрамбовали в кузове грузового автомобиля и повезли во временный пересыльный лагерь. Если уж и отмечать эпизоды, что запомнились, то вижу, как на крутом повороте дороги в лесу двое парней, из арестантов, выпрыгнули из кузова и побежали в лес. Немец-конвоир, что сидел на кабине автомобиля, тут же уложил беглецов одной очередью. И без остановки нас повезли в огороженный колючим проводом лагерь на берегу поросшей густым камышом речушки. Высадили женщин с детьми, а мужчин повезли дальше.
Переночевали прямо на земле, а утром всех женщин отправили в комендатуру в соседнем селе, чтобы получить продовольственный паёк на дальнейшую дорогу. У каждой женщины в лагере остались родные дети. Я только потом узнал, что мама с Валентином зрительно наметили место, где можно под «колючкой» проползти к речным камышам и перебраться на другой берег речки. Уже начало темнеть, все женщины возвратились к детям, а нашей мамы нет. Я начал было хныкать, а Валентин, (ему уже тогда шёл девятый год) поднёс к моему лицу кулак, приказал молчать и следовать, когда он скажет, на карачках, за ним. К ночи он просунулся под колючей оградой, перетянул меня за руки к себе и, так же, на карачках, по камышу добрались мы на другой берег. Там нас ждала мама. Мне не дали выразить свою радость – Валентин прикрыл мой рот ладошкой. Потихоньку, чтобы нас не заметил охранник на вышке, мы прошли вдоль речки, прячась за камыши. Сколько мы шли – не знаю, но помню, что где-то вдали гремели взрывы, а мама говорила, что мы идём к нашим. Но не мы пришли, а за нами пришли… немцы. Поставили нас, теперь только троих, в кузов грузового автомобиля к кабине, и мама, тоже стоя, удерживала нас. Грузовик был почему-то без боковых и без заднего борта. Кроме водителя в кабине был ещё один немец с автоматом.
Начиная от момента, когда нас впервые выловили и повезли во временный лагерь, последующие пять суток, не считая кусочков сна – все они остались в памяти, как непрерывная цепочка. И если считать, что каждое звено цепи – это какие-то напряжённые события, не сулящие положительного исхода из них, то после каждого, в общем-то, счастливого выхода из смертельной ситуации, был малый перерывчик, позволявший вздохнуть полной грудью.
Итак, нас везут по узкой грунтовой дороге снова в лагерь. Дорога поднимается в гору, вдоль неё, вплотную к ней, прокопана траншея – длинный старый окоп. Сразу за ним кукурузное поле. А навстречу нам, в открытой легковой машине едут немецкие офицеры. Я и сейчас в памяти вижу ту публику. Они не в полевой, а в выходной форме, на головах фуражки. Водитель «нашего» грузовика смещает машину вправо, чтобы пропустить начальство. Вот мы разминулись, и случилось непредвиденное. Грузовик правыми колёсами свалился в окоп, а мы – несчастные «пассажиры» вылетели с кузова в высокую плотную кукурузу. Ни секунды не мешкая, мама потащила нас от места «высадки». Собственно, тащила она только меня, Валентин сам бежал проворно в зарослях кукурузы. Это я сейчас говорю, что мы бежали по кукурузному полю. Тогда оно мне показалось лесом. Если выше твоей головы вершины растений в два твоих роста, то, конечно это лес.
Похоже, что «сопровождающий» нас немец не смог выскочить через правую, придавленную стенкой окопа дверь кабины, а пока выбрался водитель, а за ним и «конвоир», мы были уже далеко. Но проклятущий фриц увидел, наверное, где шевелятся верхушки кукурузы и выпустил нашу сторону две очереди из автомата. И надо же, одна пуля попала маме в левую голень, но, к счастью, образовала только не очень глубокий разрыв кожи. Мама порвала что-то из одежды, кое-как перевязала рану, чтобы остановить кровотечение. Даже я волновался: мы сидим, мама возится с раной, успокаивает нас, а каждый думает – немцы, наверное, гонятся за нами. Да, как оказалось, не нужны мы им…
А дальше снова было, как в сказке. Край кукурузного поля. Конечно же, мы боимся выходить на открытое пространство и передвигаемся, не выходя за пределы спасительного насаждения. И вдруг мы, бегущие, запыхавшиеся (судя даже по Валентину), наталкиваемся на небольшую, в тёмно-зелёной окраске машину. А рядом с нею три человека в военной форме, но не в немецкой. И автоматы у них совсем иные, как мы видели вот-вот недавно. Но главное – речь чисто русская! Мы – донбасские, хотя и общались в последнее время только на украинском языке, а здесь русская речь, непонятным образом нас возвысила.
– По вам стреляли? – Были первые их слова. А потом:
– Что у вас с ногой, женщина?
Срочно обработали рану, наложили повязку, дали в запас бинт. Потом, наверное, старший из них, сказал, что они разведчики из наступающей Красной Армии, объяснил, как нам двигаться дальше и добавил, что верить им надо. Немного позже я сравнивал тех, встретившихся нам во время первой бомбёжки красноармейцев, с этими нашими разведчиками. У тех был обречённый вид, у этих даже в поведении и в речи была уверенность, а в действиях деловое настроение.
Мы спустились в балку, пошли по ней, как нам посоветовали, до небольшого лиственного леса и вышли на обширный луг, где стояли большие и высокие копны скошенной полевой травы. Время уже было к вечеру, такой напряжённый день давал о себе знать. Не ручаюсь за старших, но у меня сил двигаться уже не было. Остановились около одной большой копны посреди этого луга, высмыкали у её основания нору-пещеру на троих, оставили под неё низом «перину» из сена, съели по одному печенью – из подарка заботливых разведчиков, а потом насладились кусочками шоколада из ихнего же пайка. С осени сорок первого года у меня во рту не было сладостей! А теперь такое наслаждение! То, что у нас не было ни капли воды – не смущало. Зато сладость во рту ощущалась долго!
Об этой ночёвке на лугу я уже писал в одном из своих произведений и повторюсь, упомнив это событие. Это не разнесённая во времени тавтология, но эти такие чувства, что выпадали иногда на долю тому поколению, испытавшему ужасы той далёкой войны, многим теперь не понять. Речь идёт о бомбардировках, даже не о них самих, а о минутах предшествующих им. Те, кто пережил ужас бомбардировок, ни с каким другим звуком не спутают звук моторов немецких «Юнкерсов». Можно попытаться описать его надрывное, угнетающее воздействие на психику человека, но точнее будет, если сказать, что этот звук, несущий смерть, вынуждал втиснуться в землю поглубже или раствориться на время в ней. Потом уже, когда вокруг тебя грохочут взрывы, «увертюра» бомбёжки уходит на второй план.
Мы не успели уснуть, как услышали многоголосое звучание «Юнкерсов». Почему бомбы посыпались на тот луг, посредине которого были мы, объяснить трудно. Ведь, по словам разведчиков, фронт стоял далеко, где-то в десяти километрах. Мама накрыла нас собою, гладила по головам, приговаривая:
– Не бiйтесь, дiти, скоро закiнчиться.
Не знаю, как у Валентина, но мои глаза видели всё в моём поле зрения. А гремело вокруг. Взрывы были то рядом с нами, то в отдалении. Изредка было слышно короткое шипение – осколки прошивали наш стог-укрытие. Огненные картины взрывов описывать не буду. Через некоторое время всё утихло и мы до утра спали, как убитые. А утром выползли из своей гостеприимной норы, прошли изрытый взрывами луг с раскиданными копнами. Дальше шли между двумя небольшими возвышенностями в направлении доносившейся издали стрельбы. Снова на нашем пути оказалось кукурузное поле и в нём мы остановились отдохнуть. Расположились в старом, заросшем травою окопе, не представляя, что здесь мы проживём много дней.
Слева от нас на виду было село, а справа голый, без деревьев, пригорок. Мы не думали и не гадали (мы – это только мама!), что вошли в нейтральную полосу остановившегося фронта. В селе были немцы, на пригорке – наши, а мы между ними посредине в кукурузе. Рядом с нами оказались такие же несчастные «путешественники», как и мы. Две женщины с двумя детьми моего возраста. Они то и обрисовали нам нашу бесперспективную обстановку. К нашим не просунуться, идя по открытой местности на возвышенность. Идти в село к немцам – безрассудство. Идти назад тоже страшно – там уже гремело. И над нашими головами день и ночь летала смерть. Мама, с нежданными соседями, решили не испытывать судьбу, а ждать удобного момента, чтобы вырваться в безопасное место. О количестве дней, проведённых нами в новой спасительной кукурузе, судил я уже потом, когда повзрослел. Считал, опираясь на естественный срок вызревания арбузов. Рядом с нами была бахча – единственный источник воды в не льющейся форме. Валентин по ночам, ползком, доставлял нам несколько арбузов. Вначале они были абсолютно зелёные, а ко времени вызревания плодов на бахче мы их все, сказать точно, выпили. А для еды у нас были вкуснейшие, недозрелые, сырые кукурузные початки. И только теперь отмечаю – кукуруза два раза спасла нам жизнь, и бахча содействовала нам тоже. А добрые люди, и в описанный кусочек моей жизни, и в дальнейшем спасали нас от смерти не один раз.
Все люди разные, и мысли у них об одних и тех же событиях часто не совпадают. Я очень много могу рассказать о времени той великой Победы, юбилей которой мы отмечаем. И пусть необычно, не общепринято, но для меня Победа – это и те дни, о которых здесь сказано. А в окончание, дорогие соотечественники, переживающие с нами новую войну, посвящаю слово свидетеля великого дня
9-го мая 1945 года:
В окно соседка грохотала:
– Паша! Закончилась война!
Победа – слово не звучало,
Потом оно пришло сполна.
Оно пришло не сразу и не вдруг,
В названья новых улиц и машин;
И меч уж перекован был на плуг –
Всё оценить рассудок не спешил.
Величье вызревало постепенно,
Как колос хлеба в лоне тучных нив,
Как воин, раненый смертельно,
Поднялся и остался жив.
Как ликовали на вокзалах,
Встречая завершивших бой!
Как в этих встречах не хватало
Тех, что в земле лежат чужой!
Я видел женщин, не одну,
Живущих в долгом ожиданье,
Проклявших горькую войну,
Рыдавших в общем ликованье…
Виктор Седой, апрель 2025 год.
