Годы, события, люди

Автобиографические зарисовки
Виктор Седой
Донецк — 2019

К читателю

	В единственном периодичном, пока что, печатном литературном издании Донецкой Народной Республики –  «Боевой литературной газете», я опубликовал несколько рассказов автобиографического характера. Некоторые благосклонные читатели газеты, в которой мне выпала честь быть редактором, посоветовали издать эти рассказы отдельной книгой-сборником. Заманчивое предложение, стоящее на грани моих возможностей, обусловленных отсутствием свободного времени, сомнением в творческих способностях и, что скрывать – скудным материальным положением. Но как приятно слышать благодарную оценку своих трудов от рядовых читателей! Как это поддерживает газету, возбуждает вдохновение и желание доставлять читателю новые, приятные минуты! Уходит на второй план чиновничье безразличие к нашему изданию, по сути – игнорирование патриотического литературного народного творчества. Речь идет о тех, кто должен поощрять, содействовать нам, не побоюсь сказать – подвижникам общего народного устремления.
	Выносить на суд читателя свои воспоминания – а так вырисовывался общий лейтмотив воплощения читательского пожелания – большая честь, но и ответственность большая. После долгих колебаний решение принято.

Года летят как облака,
С них дождик – это дни.
Не относись к ним свысока –
Они тебе сродни.

Те дни с тобою рядом, тут.
На завтра – нет следа,
Мгновенья быстро протекут,
Как в речке той вода.

Людская память – решето,
Что помним, а что нет.
Бумага есть у нас зато,
Пиши стихи поэт.

Пиши онегинской строфой
Или твори сонет.
Даст Бог, прочтет их кто другой
Через много, много лет…

	Заверяю читателя: здесь нет ни одного вымышленного, придуманного эпизода, все подаётся так, как было, в доступной автору литературной форме. Надеюсь, что не очень взыскательный читатель захочет перевернуть первую страницу книги, а затем, дай Бог – вторую, третью…
	И еще одна особенность. В своих воспоминаниях я, невольно, иногда, буду обращаться к своему незримому собеседнику – читателю. Просить совета, ждать одобрения или сочувствия, делиться горем или радостью пережитого. И отдаю себе ясный отчет, что я не писатель в классическом понимании, я – рассказчик… И поэтому прошу простить меня, если вам встретятся слова простой разговорной речи, без них повествование, на мой взгляд, потяряло бы естественный колорит.
	Прими мою сердечную благодарность, мой благосклонный читатель.

Виктор Седой

Первое путешествие

– Мама, болят ноги, возьми на ручки.
– Сыночек, пройдем еще немного, до тех хат, там остановимся, отдохнем.
	Я, трехлетний ребенок, не мог понять, почему мама не берет меня на руки. Правда, у нее на плечах были два узла, –  один завернутый в легкое одеяло, другой – в какую-то тряпку. В руках был, тоже, узелок, наверное, тяжелый. Мама несла его то в одной, то в другой руке. Она тоже устала. На глазах были слезы…
	Мой старший братик, Валентин, тоже нес какие-то пожитки и вел меня за руку. Он успокаивал меня, а иногда даже нес на себе. Присядет, поможет мне взобраться себе на плечи, поднимается, берет свой узелок, и мы движемся дальше. Он большой уже, старше меня на целых пять лет.
	Солнце к закату, и мы подошли к небольшому хутору. Остановились, выбрали место для ночёвки. В тот день я очень устал и не мог понять, почему и куда мы идем.
– Мама, а домой мы, когда пойдем? – Этот вопрос задавал я уже не в первый раз. 
– Пойдем, сыночек, немного позже, обязательно пойдем.
 И она опять обливалась слезами.
– Мама, оставьте меня тут, закопайте, а будете идти назад –  заберите меня. Хочу домой!
	Мама обнимала меня, наверное, для того, чтобы я не видел ее слез.
	Таким было начало моего первого в жизни путешествия из города Сталино к Полтаве, а дальше в город Гадяч. И не начало, а первая часть непонятного мне, длинного, изнурительного пути. Таким я запомнил его на всю жизнь, как непосредственный участник, так и со слов простой деревенской женщины из-под Полтавы – моей мамы, которой я обязан не только появлением на этот свет, а и сохранением моей жизни.
	1941-й год… Немцы уже подходили к Сталино. Отец с группой добровольцев, под командованием младшего сержанта, пешим порядком отбыл в тыл, на станцию Миллерово, что на севере Ростовской области.
	Дальше их переправили под Саратов, для формирования в боевые подразделения Красной Армии. События развивались так стремительно, что новобранцам на местах не успевали даже выдавать мобилизационные повестки. О судьбе отца мы не знали долгих четыре года…
	На станцию Ларино, пригород областного центра, где отец работал бухгалтером на кирпичном заводе, первые немцы, без боя, приехали на дрезине со станции Караванная, что в поселке Авдотьино. Сразу же учредили комендатуру, нашли переводчицу из местных учителей, знавшую немецкий язык. Кстати – хорошую подругу нашей мамы. Через два дня, вечером, прибегает эта женщина к нам, взволнованная:
– Паша, кто-то донёс, что видел, мол, твоего Виктора. Тебя завтра заберут, что будет с детьми – не знаю. Уходи быстро куда-нибудь подальше. Меня ты не видела, прощай.
	Куда идти?! Родственники только в Полтавщине, а так –  кому мы нужны? Сборы заняли полчаса. Мама взяла самое необходимое. Старшему – Валентину, объяснила ситуацию и в путь.  Шли всю ночь, меня несли на руках и к утру были возле Карловки, что по дороге на Днепропетровск. Таким было начало нашего бегства.
	Нельзя сказать, что я помню изложенное выше и все события той осени, но отдельные эпизоды, не в деталях, конечно, запечатлелись в памяти. Помню, как нас перевозили на лодке через какую-то разлившуюся речку, вероятно Самару. Помню, как в середине пути, на мосту нас не пропускал полицай. Узнав, что мы из Донбасса, пытался сбросить меня через перила в речку. Борьба за  мою  жизнь  была  нешуточной. Мама спасла меня… Дальше она шла, прихрамывая, с синяком под глазом. Я водил по синяку пальчиками и спрашивал:
– Мама, зачем ты накрасилась?

	Рассказывая о наших мытарствах, надо отметить, что не всё время мы шли пешком. Иногда добросердечный кучер брал нас на попутную подводу, и это единственное транспортное средство, которым мы пользовались. Сложнее было с едой. Денег никаких у нас не было, да и кому они были нужны? Кругом немцы, магазинов, в теперешнем понимании, просто не было. Пищу «добывали» попрошайничеством. Заходим в село, просим встречных помочь. Мама рассказывает им нашу историю. Вид голодных детей трогал сердца сердобольных женщин, а иногда и мужиков. Что-то давали. И так – от села, до села. Тогда много было таких, как теперь говорят – мигрантов.
	Иногда маме, за харчи, предлагали работу зажиточные крестьяне. То вскопать огород, то постирать какие-то тряпки. Мама, молодая сильная женщина, с благодарностью бралась за любую работу. Мы были рядом и, как будто, помогали. В такие остановки в стирку и починку шла и наша одежда. Уже было ощутимо холодно и те же добрые сердца одаривали нас, пусть даже и обносками, но в них было теплее. Мир не без добрых людей…
	Какими путями мы добирались до окрестностей города маминого детства и юности – Гадяча, теперь уже не восстановить. И как мы попали на нашу, еще не оккупированную территорию – одному Богу известно. Уже была ранняя зима. Снег укрыл землю. Это был первый снег в моей жизни, который я помню. Нас приютили в каком-то одном, большом селе. Жили в обычной украинской хате. Печка с грубой, к утру уже холодной, а внизу, возле печки, лежанка из досок. Никакой мебели в этой однокомнатной хате я не помню. Запомнились постоянно напоминающие о войне канонады и непрекращающийся гул немецких самолетов.
	Однажды в хату зашли или, даже, вбежали несколько красноармейцев. Запомнились их лица, на которых безысходность и обречённость. Сказали нам: – «Никуда не выходите. Над селом летает «рама», (двуфюзеляжный немецкий самолет-разведчик). Приказано всем спрятаться». 
	И вдруг мы услышали автоматную очередь. Оказалось: один из бойцов не выдержал и начал стрелять по «раме». Этого было достаточно. Через некоторое время налетели другие самолеты  и  начали бомбить село. Мама засунула нас под лежанку, а красноармейцы присели на корточки вдоль стены. При каждом взрыве земля содрогалась, а картофель, что был высыпан хозяйкой дома на лежанку, подпрыгивал и сыпался на пол. Что творилось – я не знал, но при каждом взрыве повторял:
 – Господи, помоги. Господи, помоги…
	Мощный взрыв и стало вдруг очень светло. Противоположной, от лежанки, стены не стало. Красноармейцы что-то делали с бойцом, сидевшим раньше возле той самой стены. Левая его нога лежала рядом…
Кто-то из военных сказал маме :
 – Быстро бегите в соседнее село. Это только начало. Скоро прилетят ещё…
	Были ли мы одеты или нет – разве о том думалось! Но точно помню: у мамы в руках была белая простыня. Мы бежали по улице к околице…   В клочья разорванные лошади, на деревьях чьи-то внутренности… Много бежало людей из села. А в чистом, белом поле всех ждала новая опасность. «Мессер»-одиночка упражнялся в стрельбе по группкам бегущих людей…
	До конца жизни не пойму: откуда у женщины, моей мамы, была такая сообразительность, не свойственная женскому полу. Когда после «горки» и боевого разворота «мессер» собирался продолжить охоту, мама укрывалась с нами той самой белой простыней и, надо полагать, изверг за штурвалом нас, слившихся с белым снегом, не видел.
	В минуты смертельной опасности силы человека удесятиряются. Мы благополучно добежали до того спасительного села. Я и сейчас вижу мужчину под полуоткрытой лядой погреба и слышу его голос:
– Женщина! Сюда! Сюда!
	Подбежали.
– Давай детей! Быстро!
	Я проскользнул мимо его рук и шлепнулся на дно погреба, как лягушонок, – на пузо. Было больно, но разве воспринимается боль, когда смерть за твоими плечами…
	Если бы я мог предвидеть, уже в юношеские годы и даже позже, что всё пережитое когда-то запечатлею на бумаге, не поленился бы и многое узнал бы из маминых уст. Но кто бы надоумил бестолкового юношу на взлете вперёдстремящейся жизни?.. Помни о прошлом!..
	Случайно, изредка, мама рассказывала тот или иной яркий эпизод наших злоключений. А чтобы рассказ лился полным, непрерывным ручейком о нашей «одиссее», у меня не хватило ума расспросить маму. Теперь уже поздно…
	Всю зиму 41-42-го года мы были на одном месте, в каком-то селе. Уже пришли немцы. И по первому теплу мы снова пошли навстречу судьбе. В селе под Гадячем, по названию Бобрик, в котором жили мамины родные, нам не обрадовались. Встретили восклицанием:
– А, донбаські злидні!
	Не могу объяснить причину такого «тёплого» приёма, но жильём нас обеспечили.

– «Чужого горя не бывает» –
Сказал бездушный человек.
Кто горя своего не знает –
Других он не поймёт вовек.

Кому терзают жизнь невзгоды,
И в этом нет вины его,
Потом пусть будут счастья годы –
Он не забудет ничего.

Разделит горе с несчастливым,
Ведь сострадание – в крови.
Не только к близким и любимым,
К любому – только позови…

Выживание в оккупации

	До середины августа 1943-го года война напоминала нам о себе, проезжающими на грузовиках, немецкими солдатами, передвижением военной техники и, особенно, отправкой молодых, здоровых сельчан на «работу» в Германию.
	От злой участи избавлялись, кто как мог. Прятались в укромных местах, уходили на дальние хутора. Но очень многим выпала тяжкая доля.

	Я уже повзрослел: два года на сельской природе и умение обходиться без «няньки» способствовали физическому росту и самостоятельному мышлению. Брата Валентина нянькой назвать нельзя, у девятилетнего пацана были свои, присущие его возрасту заботы. Но я не помню случая, чтобы его подолгу не было со мной. Все время мы были вместе. Во всяком случае, маме мы не мешали зарабатывать для семьи хлеб насущный. И ни разу никакими болезнями не болели, не знали, что это такое. А маме работы хватало. На селе работу никогда не переделаешь: с ранней весны до поздней осени работа в поле, на огороде. Зимой – работа в «артели». Собираются несколько женщин у кого-либо в доме. И день до ночи, уже при освещении щепками (сосновая палочка в масле.) крутят прялки. Пряжу отдают другой «артели», те ткут полотно, а весной, после ледохода, на речке отмачивают длинные-предлинные холсты из льняной или конопляной ткани. Длинные, зимние вечера мы проводили с мамой и ее товарками. Там были всякие разговоры, в основном о мужьях, ушедших на войну, но большей частью женщины пели, не   прекращая   свою   однообразную   работу.   Не могу сказать, какие песни грели душу солдаткам, но запомнилось, что это были украинские народные песни.
	Летом нам было намного лучше. С утра до вечера на природе. Я и сейчас знаю, какие травы съедобные, какими ягодами можно наслаждаться, где и когда собирать орехи. Не грецкие, а наши, маленькие – лещину. Благо, вокруг были леса, перелески, рощи. И речка… Те, кто постарше – купались, плавали, ныряли. А я ходил по щиколотки в воде вдоль берега, собирал ракушки, бросал в речку камешки. Но однажды и мне захотелось «поплавать». Зашёл в воду – только голова сверху. И поплыл…на дно. Захлебнулся или нет, не знаю. Испуга не было. Лежу на дне и бессмысленно рассматриваю травку, камешки… Не помню, как меня вытащили и что со мною делали старшие, но к «плаванию» у меня пропал интерес надолго. Вот такой случай деревенской идиллии…
	Казавшееся нам, детям, благополучие продолжалось почти до конца 43-го года. Место нашего обитания находилось между городами Гадяч и Зеньков. Мы не жили на одном месте –  у мамы в округе, в разных селах, были родственники и мы, попеременно, жили то в одном, то в другом селе или хуторе. Наши перемещения диктовались наличием работы для мамы и условиями жизни для её детей – для нас с братом.
	Теперь-то я знаю, что мы находились на левом, самом кровопролитном фланге Курской дуги и звуки канонады доносились до нас все чаще и явственней.
	Позволю себе сделать отступление, перенестись из того времени в наше время, созвучное канонадами с теми, далекими днями.
	Недавно мне подарили книжку-сборник стихов, с предложением выбрать что-либо для газеты. О ценности материала я умолчу, но название книжки броское: «Война –  глазами очевидца». Оказывается, из прочитанного, что на войне можно быть просто созерцателем. Не принимать участие, а быть в сторонке наблюдателем. Если речь идет о женщинах или детях – понятно. Но мужчина, да ещё мнящий себя поэтом… Эту книжку я больше не открываю.

	Началась, для нас, Курская битва с тотального перемещения населения за Днепр. Немцы и полицаи вылавливали людей и увозили в свой тыл во временные концентрационные лагеря. И мы, втроем, не избежали этой участи. В каком селе был наш концлагерь – я не знаю. Но на берегу какой-то речушки, обильно заросшей камышом, колючим проводом была огорожена территория. На столбах будка, в ней часовые. В нашем лагере были исключительно матери с детьми. Мужчин увозили куда-то дальше. Сутки мы пробыли в лагере, а на утро к маме подошел немец:
– Мать, в комендатуру за хлебом, быстро! Дети остаются здесь! (Перевод с немецкого). 
	Наверное, у мамы уже созрел план побега, она отвела нас в сторону, погладила наши головы и ушла.
        Другие женщины уже возвращались с пайком, а нашей мамы нет и нет. Стемнело. Я начал хныкать. Валентин показал мне кулак, пальцем придавил мои губы и тихо сказал:
– Иди следом за мною.
Крадучись дошли до «колючки». Валентин подполз под нее и за руки протащил меня. На карачках добрались до камышей и тихо, чтобы не шумел камыш, перебрались на другой берег
– Мама!
	Валентин зажал мне рот…
	Сначала, пригибаясь за камышами, прошли вдоль речушки, а потом, только Богу известной дорогой, пошли в сторону Зенькова, на канонаду. Днем спрятались в каком-то перелеске, вечером снова в путь, как мама потом говорила – к нашим.

	Но долго быть беглецами судьба нам не позволила. Нас заметили, поймали. А дальше всё было как в приключенческом фильме. По всей вероятности, мы попали в руки немцам, не имеющим отношение к гестапо. Нас забросили в грузовую машину. Что удивительно – она была без бортов. Мама прижала нас к кабине, а сама, держась за нее, стояла сзади. Кроме водителя, в кабине, был ещё один солдат, и мы поехали обратно, на запад. Похоже, нас везли на попутной машине, и нас поручили военным, как нагрузку. Медленно, по узкой дороге, поднимаемся на возвышенность. Справа, рядом с дорогой, вместо кювета, линия окопов, сразу за нею – кукурузное поле. Стебли очень высокие, как лесопосадка. А может мне, малышу, тогда все было высоким? Едем в гору, а нам навстречу легковой автомобиль с немецкими офицерами. Грузовик берёт правее, уступая дорогу начальству, и… правыми колёсами сваливается в окоп. Нас троих сбросило в кукурузу и, не теряя ни секунды, мама потащила нас в её заросли. На дороге галдёж, водитель и его напарник долго выбирались через левую, водительскую, дверь, но мы были уже далеко. Да и не нужны мы им были. Для порядка постреляли из автомата в нашу сторону. Больше мы их не видели. Но память осталась на всю жизнь: одна пуля попала маме в ногу. Счастье! Нам определенно везло: пуля слегка разорвала кожу на левой голени у мамы. Даже кровотечение было не обильным. Мама сама перевязала чем-то оторванным от одежды рану и мы, крадучись, продолжили наше бегство. Но какое было большое это кукурузное поле! А, может быть, опять это был эффект моего детского восприятия? Не хочется говорить дальше избитой сказочной фразой: «долго ли, коротко ли», но мы вышли прямо на маленькую, открытую, зелёную машину с гибким, тонким прутом над нею. Рядом были трое военных, совсем в другой форме, отличимой от немецкой. Задают первый вопрос, как старым знакомым:
– По вам стреляли? 
	Наша, русская речь! Но мы столько натерпелись, что сразу и не поверили: а вдруг они не наши? Сомнения должны были исчезнуть. Перед нами наши, красноармейцы. Но выражение их лиц существенно отличалось от того, что мы видели у красноармейцев при отступлении. Деловое, уверенное и приветливое, как у хозяев положения.
– Не бойся, мамаша. Мы разведчики. Что у вас с ногой? Мама все рассказала. Разведчики обработали ей рану, обвязали настоящим бинтом и показали, куда нам безопаснее идти.
	Потом уже, много лет спустя, я задавал себе вопрос: как разведчики, да еще и на американском «Виллисе» преодолели линию фронта? Наверное, не везде она была сплошная. Во всяком случае, в этом мы убедились впоследствии.
	К вечеру мы вышли на скошенный луг, где были большие копны сена. Выдергали из одной копны сено, получилось что-то похожее на большую нору, и расположились на ночлег. И как не вспомнить еще раз разведчиков! Они дали в дорогу нам сухари и…даже не верится – большую шоколадку! Первый раз, за три года, сладкое во рту! Воды у нас не было, зато сладость сохранялась долго. Но вот умиротворение наше было недолгим…  Те, кто пережил ту войну, ни с каким другим звуком не спутают звук немецких «Юнкерсов». Надрывный, колеблющийся звук моторов вдавливал всё живое в землю. Наверное, ошибка в расчетах, но бомбы посыпались на этот луг, рвались между копен сена. Кроме взрывов – сплошной свист осколков и краткое шипение, когда они прошивали копну. Под нами немного сена, мама лежит поверх нас и успокаивает:
– Хлопці, не бійтесь, скоро закінчиться.
	И руки держит на наших головах. Взрывы бомб в кромешной тьме: какой-то свист, а потом столб огня расходящийся и гаснущий вверху. В кино совсем не так…
	Все затихло, но сна не было до утра. Странно, но бомбёжку на том лугу с нами пережили еще несколько человек. Две женщины и тоже с детьми. Мы пошли с ними вместе к близлежащему селу, не подозревая, что очутились на нейтральной территории. В селе были немцы. Где были наши –  можно было только догадываться. Не доходя до села, набрели на старые окопы, опять-таки, по краю кукурузного поля и оборудовали место для ночёвки.
	И разве мог кто подумать, что это временное пристанище будет нашим домом почти целый месяц! Наших мы не видели, но немцы простреливали всю местность регулярно. Фронт на востоке гремел беспрерывно. Куда нам идти?! На наше счастье перед кукурузным полем, в сторону села была бахча. Вместе с кукурузными початками кавуны, то есть арбузы, что имели приличные размеры, снабжали нас, если и не водой, то влагой –  однозначно! Иначе бы не выжили. Арбузы сначала были зелёными, а потом – вполне сладкими, но к этому «потом» их уже не осталось на бахче.
	Валентин, самый старший из «мужчин» постоянно занимался нашим пищевым снабжением. Однажды ночью он пробрался в село, там его снабдили какими-то продуктами и, вдобавок, дали целый мешок крупы. Мешок крупы… девятилетнему мальчику. Взял сколько смог в котомку за плечами и, не дожидаясь ночи, стал пробираться к нам. Немцы заметили его и по движущейся цели выпустили две или три мины. Последние метры до нашего «убежища» Валентин бежал в полный рост, а за ним сыпалась струя из крупы.
	Эту картину я видел собственными глазами и она, тоже, врезалась в память. И еще мамина истерика:
– Господи, прости меня, глупую, зачем я отпустила сыночка от себя! Падай, падай, Валик, не надо бежать! Как она обнимала его потом! И где только брались слезы…
	В котомке с крупой были две рваные дыры. Осколок прошил ее насквозь. Как не поверить, что на свете есть Бог?.. Крупу перемешивали с арбузной мякотью, и только днём(!) на дне другого окопа, – нашей «кухни», поджаривали на маленькой, без ручки, сковородке. Соседская сковородка –  наша крупа. Вкусно!

Под крышей дома, прямо над крыльцом,
Слепила ласточка весною себе дом.
В работу столько вложено труда – 
Все для того, для птенчиков, гнезда.


Теплом своим, давая жизнь наследству,
Проблем не создавала по соседству.
И детки стали быстро подрастать,
И с криками всегда встречали мать.


Она в работе день, до самой ночи:
Растут ведь дети, корм им нужен очень!
Но надоели эти крики человеку.
Не знать бы ему радости довеку!

Приставил лестницу, протягивает руку…
Не дай вам Бог, такую видеть муку!
Закрыла ласточка гнездо, расправив крылья.
И я кричал, птенцом когда-то был я.

Такой борьбы не видел я вовек!
И отступил бездушный человек.
А у меня видение другое:
Как мама прикрывала нас собою…

Таких, как ласточка, других не знаю птиц.
А материнская любовь к нам – без границ…

В ожидании и надежде

	Когда фронт отодвинули к Днепру – мы и не заметили. Да и что мы могли знать? Только: стреляют – не стреляют…  И снова мы направились к маминым родственникам. Они и не надеялись увидеть нас живыми…  А с востока, с нашего Донбасса, неведомыми путями приходили обнадёживающие новости. Будто-бы наши освободили Сталино, но потом наступление остановилось. Но все новости, по словам мамы, как она рассказывала потом, воспринимались безучастно. Неуверенность в завтрашнем дне угнетала…
	Много позже, в 1966-м году, о событиях осени 43-го года, рассказывал мне ветеран, участвовавший в освобождении Донбасса. Его воспоминания предлагаю вам в такой форме:

Сжимается сердце на этой земле,
Улыбки и смех в этот час – вне закона.
К печальным тем дням, что остались во мгле
Зовет с колокольни набат с перезвоном.

Мы помним в огне грозный, яростный год,
И память, с годами, тех дней не померкла.
Какие потери понёс наш народ!
Не счесть тех солдат, не пришедших из пекла!

И в братских могилах, что в сёлах вокруг,
Покой обрели много тысяч солдат,
Оставивших дом, матерей и подруг
В надежде, что смогут вернуться назад…

Мы знаем доподлинно их имена,
Рядами, застывшими на обелисках.
Забрала к себе сыновей тех война,
Забрала навеки любимых и близких.

Живые…Никто не хотел умирать,
В окопах все ждали, волнуясь, сигнала.
И к мести бойцов звала Родина-мать,
На том земля русская вечно стояла.

Вот так до команды. Потом – Боже мой!
Пусть мимо свистят не твои девять грамм;
А там – рукопашная, нам не впервой,
Покажем мы русскую удаль врагам!

Атаки, как волны, одна за другой.
Волна, же, назад мчится с пеной игристой,
А нас политрук поднимает на бой,
И только вперед! – До врага уже близко!

В бою и смекалка, и опыт войны,
А главное – мужество с яростью вместе…
Вот так побеждали России сыны,
Так жизнь отдавали заложники чести.

С потерями… прорван, сметён «Миус-фронт».
От Волги к Донбассу пришла наша сила.
Врагу нанесли мы жестокий урон,
Судьба в тех боях и нас не щадила…

А села, что вновь полыхали в огне,
Не раз и не два попадали в пучину.
Какая судьба им досталась в войне!
Какую они пережили кручину!

Есть села-легенды, да и не одно.
Названья свои подарившие битвам.
А нашим, казалось, и жить не дано,
 Но выжили люди, Бог внял их молитвам.

 *           *          *

Саур-Могила… Битвы апогей…
Как крепость неприступная стояла.
Склоняем головы, потомки перед ней – 
Здесь нашей крови пролито не мало…

Саур-Могила – доблести вершина,
Вновь славою покрыла образ свой.
Комком же в горле горькая кручина:
Отсюда тысячи уж не придут домой…

Мы помним штурм, до боли обострённой!
Но в памяти мы унесём с собой,
Как из рубашки флаг, той кровью обагрённый,
Был на вершине, звал на новый бой!

Чем бы дитя не тешилось…

	Зиму 43-44-го года мы прожили у родственников. С весны все чаще выходили на «природу», забавлялись, чем могли. Это мы, дети. А у мамы забот хватало. И главная всё та же – прокормить детей. А дети сами себе находили развлечения. Однажды, когда мама работала на огороде, я нашел целую связку красивых игрушек. Иду к ней, размахиваю связкой:
– Мама, посмотри, какие красивые палочки я нашел!
	Мама сделала круглые глаза:
– Не шевелись! Дай сюда!
	И забрала себе игрушки. Подбежал Валентин. Мама протягивает ему мои игрушки и приказывает:
– Валик, возьми, не размахивай и вон там, с обрыва брось в речку.
	А я получил, для лучшего усвоения урока, под зад, а потом и «теоретическую часть»:
– Это запалы от немецких гранат. Еще немножко, и ты бы остался без рук и без глаз. Не смей больше брать с земли, что попало!
	Ребята постарше развлекались, со знанием дела, намного интересней. Таких «всезнаек» в нашей гурьбе было два. Для меня они были совсем взрослыми.
	Берут артиллерийский снаряд, а боеприпасами был завален весь лес; аккуратно ударяя о ствол дерева швом между головкой и гильзой, извлекали головку. Ее откладывали в сторону и занимались гильзой. Внутри гильзы был порох в виде коротких макаронин и нескольких длинных порошин. Длинные извлекали, гильзу заклёпывали, оставляя на концах клёпки два отверстия диаметром с мизинец. Ставили гильзу под углом, зажигалкой воспламеняли длинную порошину и засовывали её в одно из отверстий… Теперь-то мы знаем, что порох с доступом кислорода горит медленно, не взрывоподобно, как при выстреле. А внутри гильзы начиналась буча. Часть горящих «макаронинок» вылетала, в пламени, из отверстий метров на десять, как пулемётная очередь. Такой фейерверк продолжался несколько минут. Потом готовили новый… Мы, малыши, стояли рядом и с завистью наблюдали за манипуляциями умельцев. Мыслимо ли теперь такое?!
	В начале лета, когда из гнёзд вылетали птенцы наших обыкновенных ворон, на них охотился один из старших пацанов. Ружьем у него была немецкая винтовка. Отдать должное – стрелял он метко. А мы подбирали добычу, ощипывали перья, выбрасывали потроха и варили птичье мясо. Оно было жирным, вкусным и не вызывало у нас никакого отвращения. Мама узнала о нашей «подпитке», отругала и запретила участвовать в «пиршествах».
	Были и неприятные случаи. Расскажу об одном. Уже, где-то в конце лета, мужчины на берегу смолили лодки. А как же всё интересно! Крутились возле них, и я прилично вымазался в смолу. Конечно же, не одежду, ведь из нее были только трусики. Через несколько минут началось нестерпимое жжение. Я начал кричать. Подошел мужчина, вытер тряпкой смолу, а кого-то послал в чей-то огород нарвать листьев капусты. Приложил к моим красным пятнам на теле капустные листы, обвязал тряпкой и успокоил:
– Сейчас пройдёт. Смотри, чтобы капуста не сползла.
	Поверьте – через час я не чувствовал ни жжения, ни боли. И привожу теперь этот эпизод не как рецепт от подобных случаев, а как подтверждение: сколько заботливых, хороших людей мне посчастливилось встретить в моём детстве. Но и рецепт стоящий. Много позже, уже я, как лекарь, избавлял от страданий сверстника, вздумавшего искупаться в нашем Кальмиусе. В послевоенные годы по Кальмиусу плыло столько мазута, что в нём даже лягушки не водились. Капусты на купальщика пошла целая головка…
	К осени мы переехали, лучше сказать – перешли, жить в город Гадяч. Мама стала работать поваром в госпитале и каждый день, официально, как и остальные сотрудники, получала два пирожка детям. Мы уже не голодали, но и вольница кончилась. С весны 44-го года меня каждый день водили в детский садик. Запомнились три момента: ежедневные длительные прогулки по лесу, обязательный, непривычный послеобеденный сон и первые слова заведующей садиком, обращённые к разношерстной и разновозрастной толпе мальчиков и девочек:
– Сейчас мы составим из вас две группы, а дальше, чтобы каждый знал свою группу и своего воспитателя.
	Я знал слово «груба» – кирпичное сооружение над печкой в доме. Настал мой конец! Сейчас из меня будут делать грубу. Я расплакался:
– Я піду додому! –  Чем вызвал удивление заведующей.
– Почему, мальчик? – Все новенькие, по именам детей она еще не знала.
– Не хочу, щоб із мене робили грубу!
	Хохот был неимоверный. Сначала смеялись взрослые, а потом и до детей дошло.
	Жилье наше представляло, по теперешним прикидкам –  конуру размером четыре на два метра, с одним маленьким оконцем. В конце конуры стояла койка, спинкой и одним боком вплотную к стенкам. От ближней, ко входу, спинки, до маленькой кирпичной печки было около метра. Ошибка может быть в сантиметрах, но спать там, на полу вдвоем с Валентином было очень тесно. Когда и почему это место стало нашим лежбищем, расскажу позже. Мебель состояла из двух табуреток. Всё.
	Осенью 44-го года Валентин пошёл в первый класс. У него, десятилетнего мальчишки, была чернильница и ручка с пером. Карандаш принесла мама. Тетрадки делали из газеты. Потом появились и настоящие тетради. Но учиться братик не хотел. В школу он ходил, как будто бы отбывал повинность, и чтобы не расстраивать маму.
	К тому времени уже начали вырисовываться наши характеры. Валентин был деятельным, предприимчивым пацаном. Не задиристым. Умел ценить дружбу. Лидером он в компании никогда не был, с друзьями всегда был на равных. Я не помню, чтобы он когда-нибудь дрался – его комплекция 
вызывала уважение  сверстников. На его фоне я выглядел мальчишкой. Если Валентин в делах был как огонь, то его младший брат –  плакса и мечтатель. Наверное Валентиново длительное, мужеское старшинство в семье привило ему черты самостоятельности, а меня, младшенького, все пичкали и оберегали –  как бы со мной чего не случилось.
	Вот так и прожили в Гадяче до ноября 1945-го года, до благополучного возвращения нашего отца с войны. Мы ничего не знали о его судьбе до самого августа 45-го года. Он сам нашёл нас. Разослал из Германии во все концы письма и одно попало к маминым родственникам. В садике я с гордостью говорил, что скоро с войны придёт мой папа, чем вызывал у одних детей понимание моей радости, а у других, увы, слезы...
Но до этого был май...

В окно соседка  грохотала:
–  Паша! Закончилась война!
Победа –  слово, не звучало.
Потом оно пришло сполна.

Оно пришло не сразу и не вдруг,
В названья новых улиц и машин;
И меч уж перекован был на плуг –
Всё оценить рассудок не спешил.

Величье вызревало постепенно,
Как колос хлеба в лоне тучных нив,
Как воин, раненый смертельно,
Поднялся и остался жив.

Как ликовали на вокзалах,
Встречая завершивших бой!
Как в этих встречах не хватало
Тех, что в земле лежат чужой!

Я видел женщин, не одну,
Живущих в долгом ожиданье,
Проклявших горькую войну,
Рыдавших в общем ликованье…

Защитники

	Отец, глава нашей семьи, в рядах Красной Армии четыре года защищал нашу жизнь. И не он один, и не только нашу. В двухтысячном году его не стало. Ему было восемьдесят шесть лет и в общении со мною он как-то высказался, что в военкомате ему пообещали: на прощание, перед его могилой дать троекратный салют. Салют солдату-освободителю. Похоронили без салюта. Никто из военкомата даже не участвовал в похоронах.
	Неожиданно мне представилась возможность подробно узнать о боевых буднях подразделения, с бойцами которого отец прошёл всю войну. В нашей газете я опубликовал рассказ об этом и предлагаю его вашему вниманию. Доброй памяти вам, наши спасители...

*          *          *

	У меня в руках общая тетрадь. В ней 73 страницы печатного текста, сшитых с обложкой в виде книжки или брошюры. Заглавия, названия – нет. Текст начинается до боли знакомой строкой: 22 июня 1941-го года…
	Тетрадь мне досталась от сестры, всю жизнь жившую с родителями до их кончины. Мы же – трое братьев, волею судьбы, разъехались в разные края Советского Союза, обзавелись семьями и в родительский дом приезжали только погостить. Такая уж доля у мужчин…
	Просматривая и приводя в порядок документы и бумаги отца, я обнаружил эту тетрадь. Прочитав несколько страниц, я был удивлён и поражён прочитанным. В тетради в хронологическом порядке записаны воспоминания фронтовиков 974-й Отдельной кабельно-шестовой роты связи (ОКШРС), прошедшей по дорогам войны, как отмечено в описании, – от реки Зуши, – правого притока Оки, до Эльбы. Почему я был удивлен? Отец никогда не рассказывал о войне ни в общем, ни в эпизодах. Правда, о людях иногда упоминал. Говорят, – это характерно для настоящих фронтовиков. Мы только знали, да и то из рассказов матери, что он ушел на войну с группой дончан-добровольцев, даже без мобилизационной повестки. В скором времени в Донбассе уже хозяйничали фашисты.
	Кто же составлял текст-описание фронтовых будней в этой бесценной тетрадке? Сестра рассказала, что тетрадь принесли с почтой и отец даже называл, откуда и кто писал текст. Это были его однополчане. Какую-то связь они поддерживали и после войны. Теперь уже никого нет…
	Описание событий, оставленное нам, носит повествовательный характер, в основном по детальному изложению действий роты связи: направлений линий связи, их протяжённость, характер боевой обстановки и, главное, фамилии красноармейцев. Можно предположить, что первоисточником описания служили записные книжки командира роты. Дневники тогда писать запрещалось, но, а без служебных записей как обойтись? Потому-то редко, но встречаются и описания событий неслужебного характера. Наиболее ценные для нас – передающие атмосферу боевого братства, целеустремлённости, боевого духа красноармейцев.
	Я не профессионал-литератор, только в последнее время пришлось взяться за перо, – другого способа бороться с недобитым, поднявшим голову фашизмом, у меня нет, но тех воспоминаний, что у меня в руках, хватило бы на солидное литературное произведение. Как их донести до читателя, в какой жанр литературы воплотить, не искажая событий, не придумывая отсебятины? Как передать дух того времени, так созвучного сейчас нам – жителям Донбасса? То время ушло, но параллели всё время напрашиваются, возникают, заставляют думать, принимать решения и действовать так, как действовали они, отстоявшие нам жизнь…
	Что знает нынешнее поколение о тех людях по рассказам, книгам или кино? Только в общих чертах: была война; наши отступали до самой Волги, несли большие потери; потом погнали немцев до Эльбы. Там была встреча с американцами, шедшими с запада. Да, ещё наши взяли Берлин… Всё. Поверьте, – это типичный ответ восемнадцатилетних граждан Украины. Типичный, но не поголовный. Это ответы родившихся уже не в Советском Союзе, а на его расчленённом теле. Те люди встречали 24-ю годовщину Великого октября на фронте. А в наше время, на Украине отмечали 24 годовщину «нэзалэжности».  Несравнимые по духу даты…
	Из оставленных воспоминаний бойцов 974 ОКШРС мы знаем, что в её составе из трёхсот человек численности, было 17 национальностей. География – весь Советский Союз! Межнациональной, языковой проблем – не существовало. Рота –  одна семья! Какие задачи выполняла рота, какое она имела значение? Если очень коротко: наведение и поддерживание в исправности телефонной линии связи между передним краем,  флангами участка фронта и командными пунктами дивизии, армии, фронта. Линии подвешивались на деревянных шестах, вбитых в землю, болото или снег и представляли собой медный оголённый провод. Кабель, большей частью, был только в названии роты. Протяжённость таких линий связи была различной: от двух до 20-30-ти километров. Незыблемое правило было одно: после постановки задачи, то есть получения приказа, связь должна быть проведена в кратчайшие сроки, а повреждения устраняться немедленно.
	Вы читаете эти строчки, перед вами яркая настольная лампа, в соседней комнате слышна музыка: там смотрят телевизор…  На протяжении всей войны, исключая редкие случаи передышек (было и такое!), звучала совсем другая «музыка». Не описано ни единого случая введения в действие линии связи в спокойной обстановке. Все работы выполнялись под орудийно-минометными обстрелами, трижды проклятыми бомбёжками, ружейно-пулемётным огнём и преодолением минных полей. Особенно трудно было наводить связь при форсировании рек, в частности Днепра, польской Вислы, рек Германии… Связь должна быть, во что бы то ни стало!
	Я хотел бы добавить к сказанному, прозвучавшее после войны высказывание Георгия Константиновича Жукова. К нему был вопрос:
– Скажите, когда вам было труднее всего?
Спрашивающий имел в виду операции, которыми руководил (в которых побеждал!!!) Жуков. Маршал призадумался и ответил:
– Труднее всего? Когда был без связи…
	Смотрю на миниатюрные радиостанции, пристроенные ниже левого плеча у современных командиров, и думаю: – «Вот тогда бы так!».    Во все времена, решение командира в бою   должно  выполняться  точно и  незамедлительно. А в  ту войну – порывы линии от непрекращающихся обстрелов, а надо идти в пекло, найти повреждение, устранить его, проверить связь. Такое бывало по 10-15 раз за время только одного боя! А сколько их было за всю войну! Сколько исхожено при постановке линий связи, сколько выбегано, сколько преодолено ползком! А потом снять линию и установить её на новое место. Намного больше расстояния от Волги до Эльбы! И сколько потерь! На войне не без убитых. О них и сейчас читать больно. Но боевой дух, любовь к великой Родине, ненависть к фашистам – всегда были с бойцами, определяли их действия, укрепляли веру в победу правого дела.
	Можно (и нужно!) отметить роль командиров и старших, и младших. И грех было бы не сказать о роли партийной и комсомольской организаций роты. Коммунисты, и это не просто слова, всегда были впереди, во всем были примером для рядовых красноармейцев. А высшее командование пользовалось особым почётом и уважением. Отмечу (обязан отметить!) хотя бы двумя штрихами личность командующего армией генерала Горбатова. Однажды, не помню по какому случаю, отец, добрая ему память, рассказал мне то, что сам видел и что знали многие о Горбатове, в высшей степени человечном офицере. Беречь жизнь людей – была его главная заповедь. Выполнение директив Ставки – само собой разумеющееся. После ранения он ходил с палочкой и были случаи, когда он строил высших офицеров, распекал нерадивых, а особо «отличившихся» бил в строю этой самой палкой! И не было никаких жалоб! В Берлинской операции армия Горбатова перекрывала путь отступления фашистам, желавшим сдаться не русским, а нашим союзникам. Хорошо зная ситуацию на месте, вопреки директиве Ставки, Горбатов приказал сначала организовать мощную линию обороны на пути выходящих из Берлина фашистов и не ошибся в расчетах. Фашисты, вместо объятий союзников, получили объятия смерти. Сколько жизней советских воинов сберег этот легендарный военачальник! Ведь оборона – не наступление!
	Сам же Горбатов попал в немилость к Сталину за такое «самоуправство» и его имя не звучало в одном ряду с другими выдающимися военачальниками. И только после смерти Сталина о нём «вспомнили». С 1954-го по 1958-й год Герой Советского Союза, генерал армии Александр Васильевич Горбатов командовал войсками Прибалтийского военного округа. Всю свою жизнь он отдал служению Родине. Вечная ему память!   – говорили фронтовики.
	Перечитывая содержание тетради, должен отметить высокий боевой дух бойцов в тяжёлой борьбе с захватчиками. Нет, не показная бравада, как сейчас некоторые думают. Кто не боится смерти? Только полный дурак. Но не было ни одного случая отказа или промедления в выполнении задания, какой бы ни был ад на пути. Связист на виду у противника, у него нет окопа…
	Я не специалист и не знаю, много ли было боевых рот, награжденных орденами СССР? Полки были, дивизии были, армии были. Рота, с которой прошел боевой путь мой отец, была награждена орденом «Красной звезды», а 80 процентов личного состава – орденами и медалями СССР!
	В конце моего пересказа воспоминаний фронтовиков, я приведу один короткий рассказ, дополняющий и раскрывающий облики удивительных, самоотверженных и героических людей. Людей далёких сороковых годов…
	Из всего написанного в этой бесценной тетради нижеследующие строчки выделяются как настоящий рассказ-воспоминание. Моя роль в его оформлении – минимальна…          


 *      *     *

	Бои в Восточной Пруссии, выпавшие на нашу долю, были тяжёлыми. Обречённые фашисты превратили каждый городок в неприступную крепость, не говоря уже о главной их цитадели –  Кёнигсберге, где каждый дом строился, как по заказу, с метровой толщиною стен и окнами-бойницами. Отступать немцам было некуда – дальше море. Это вынуждало их сопротивляться ожесточенно, капитулировать они подло отказались: расстреляли нашего парламентёра. У него же в руках был белый флаг!!!
	Бои шли за каждый дом и не важно, где он находился – в городской черте или в частном поместье-ферме. К этим трудностям добавлялась еще и весенняя распутица. Два месяца, с 21 января по 27 марта, – непрерывные бои. Даже ветераны части не знали такого! Понятие – передовая линия, здесь было неприемлемо. Прошла пехота, а за нею мы, связисты. Рота несла потери. Погиб, устраняя повреждения на линии, любимец части молодой боец Четков. Многие были ранены, но всеми правдами и неправдами старались остаться со своими, в родной части. Запомнился последний бой в районе городка Хайлингенбаль. До Балтики осталось несколько километров. Вот оно море, уже на виду. Дойти до берега, и операция по ликвидации окружённой Восточнопрусской группировки будет завершена. Обречённые фашисты ожесточённо сопротивлялись.
	Мы же почти забыли о своих прямых обязанностях связистов, да и кому нужна связь с голым берегом?
	А огонь фашистов не утихал. И тогда командир обратился к коммунистам и комсомольцам роты:
	– Товарищи, давайте поможем пехоте сбросить эту нечисть в море. Нас просят разобраться вон с тем поместьем, там небольшой гарнизон, но бьют гады нашим во фланг. Подойти надо с трёх сторон и заставить их замолчать. Конкретно задачу каждой группе поставлю позже.
	На операцию вызвался идти весь личный состав роты… Даже были обиды: 
	– Всю войну вместе, а теперь только партийные и комсомольцы?!
	Всё ж таки, пришлось оставить ездовых при лошадях, охрану возле обширного ротного имущества и, естественно, раненых. Изучили визуально местность; каждому была поставлена задача, оговорены возможные ситуации. С наступлением сумерек, по одному, через раскисшее, холодное болото, ползком два взвода подобрались к поместью. Третий взвод вёл непрерывный, отвлекающий огонь по огневым точкам противника.
	И вот – решающий момент. В условленное время, залпом, в сторону поместья выпущены три красные ракеты. Бойцы первого и третьего взводов забросали оборону гранатами. А дальше, без паузы, показали, что значит наш рукопашный бой. Атака длилась чуть больше получаса. Девятнадцать фрицев взяты в плен. Увы, у нас пятеро раненых…  И без передышки –  вперёд, вперёд к морю.
	Утром 27 марта 1945-го года первый взвод нашей роты вышел к Балтийскому морю. Вдали, на самодельных плотах из пустых бочек, уходили в море сбежавшие «счастливчики», с надеждой дойти до фатерлянда. Но их уже утюжили наши «илюшины».
– Эти дойдут, – сказал командир взвода. Помолчал и добавил:
– До самого дна…
	Еще помолчал и с тоном человека, выполнившего непосильную работу, сказал:
– Ну, а теперь – Берлин! 

Из личного оружия в Берлине
Гремел салюта голос вразнобой.
Боец усталый, на стальной машине,
Сказал: – «Ребята, а теперь – домой!»

Гремел салютом голос Левитана,
Полки готовились в обратный путь.
Страна лежала, как большая рана, 
Ты никогда об этом не забудь!

Прильнул народ к наушникам в России.
Как от войны проклятой все устали!
Как плакали, врага осилив,
 Как верили мы Вам, товарищ Сталин!

Проходят годы. Как осталось мало
Тех, что свободу нашу сберегли.
Как часто людям правды не хватало,
Чтоб всё мы трезво оценить могли.

И сколько слёз пролито о погибших!
Мы только лишь, поэтому должны
Не допустить повтора бед, постигших
Народ измученной страны!

На родину – в разбитый Донбасс

	Момент возвращения отца с войны выпал из памяти. Теперь в нашей конуре мы жили вчетвером. Сразу же сказались неудобства нашего быта. На том месте, что между кроватью и печкой было оборудовано наше, с Валентином, спальное место. К спинке кровати привязали какие-то дощечки, на пол постелили имеющиеся тряпки. Получился небольшой «спальный» ящик. На ночь Валентину под ноги в проходе подкладывали еще что-то. Длина «кровати» меня устраивала, но на метровой ширине вдвоем спать было не очень комфортно. У родителей на двоих – одноместная койка.
	Утром все расходились по своим «объектам». Мама на работу, Валик в школу, я в садик, а отец на поиски работы. Две недели безуспешных попыток найти работу по специальности (бухгалтер), подвели родителей к решению возвращаться на Донбасс. На довоенное место жительства. Вернувшимся с войны фронтовикам, по закону, обеспечивалось их прежнее место работы. Да и в разрушенной «Всесоюзной кочегарке» работы хватало всем, а вот рабочих рук не хватало катастрофически.
	Сборы, точно, были не долгими. Брать с собой, в общем-то, было нечего. Путешествие в обратном направлении было гораздо комфортнее, чем наши мучения в 41-42х годах.
	Регулярного пассажирского сообщения еще не было, но поезда на Донбасс шли непрерывно. Стране позарез был нужен уголь, металл… Восстановлению Донбасса уделяли не внимание, а все силы. Один отрезок пути, как я запомнил, мы ехали товарным составом – «товарняком». Расположились в большой железнодорожной цистерне. Я больше никогда не видел такого «плацкартного» вагона особенной конструкции. На всю длину цистерны, ближе к её дну была вставлена сквозная труба, диаметром около полутора метров, а выше – ещё две, симметричные первой, более узкие трубы. Потом уже, мне объяснили, что трубы-вставки служили радиатором-охладителем перевозимой жидкости. В нижней, широкой трубе и был наш «плацкарт». На две семьи фронтовиков…
	Ранняя, холодная зима 45-46-го года. Товарняк движется медленно, подолгу стоит на станциях и разъездах. При движении в нашей трубе образуется, мягко говоря, сквозняк. Отец с главой другой семьи выбираются к передней части цистерны, благо там была переходная площадка, и, стоя на ней, одеялом закрывают трубу. Так и ехали недавние бойцы на ветре и морозе, внатяжку с обеих сторон держа одеяло. А мы, внутри, прижавшись, друг к другу, использовали все тряпки, чтобы исключить возможность переохлаждения. А каково было нашим отцам?!..
	Последнюю часть пути мы, действительно, с комфортом, преодолели в пассажирском вагоне. Запомнились картины разрушений, искорёженные, оттянутые от пути рельсы, перевёрнутые паровозы. И еще один эпизод, тоже запомнился. Мы, оказалось, ехали без билетов. То ли не было возможности их купить, то ли не было денег – не знаю. Проводник –  женщина подняла скандал, грозясь нас высадить на ближайшей остановке. Напрасно отец показывал демобилизационные документы, военный билет, даже боевые награды. Она была неумолима. Тогда уж и отец, по сути, отстоявший жизнь этой женщины, вышел из себя и собрался вести проводницу к начальнику поезда. Она ретировалась и так сильно хлопнула дверью купе, возле которой я неосмотрительно стоял, что дверной ручкой рассекла мне макушку. Если бы не соседи, удержавшие отца, он бы убил эту тётку. У меня и сейчас просматривается тот шрам на макушке, а я точно знаю, какого роста был на тот момент. Ровно на высоту дверной ручки.
	Путь от вокзала станции Ларино, куда мы приехали, до кирпичного завода, где мы жили до войны, запомнился невиданным ни до, ни после снежным покровом – под самые крыши. Не буду описывать, как нас приняли жители небольшого посёлка, состоящего из шести бараков, расположенных рядом с кирпичным заводом. Из тех, кого знали родители, осталось две семьи. Остальные «кирпичане» – так называли в посёлке Ларино заводчан, были здесь новыми поселенцами. Большей частью семьи фронтовиков. В нескольких семьях главой семьи были женщины…
	Этот, условно, новый период моей жизни был характерен для многих тысяч моих сверстников. Рано распрощавшиеся с детством, так и не насладившиеся им. Рано повзрослевшие пацаны и девчата – во всех делах были помощниками у старших. Без принуждения… И в то же время – были детьми. «Дети войны», как потом, официально, уже взрослым, присвоили такой статус нашему поколению.
	Что представлял на то время наш посёлок Ларино? Кроме железнодорожной станции в нём было пять промышленных предприятий и часть совхоза «Тепличный». Промышленники давали ископаемое сырье и продукцию на его основе для восстановления Донбасса. Только одни названия, даже без пояснений, говорят о многом: щебёночный завод, кварцитный рудник, известковый завод, песочный карьер и наш кирпичный завод. Станция Ларино постоянно отправляла продукцию и сырье на стройки области. Соответственно названию производств, расположенных по окраинам посёлка, у взрослых, а особенно у детей, в разговорах прижились определения, нарицательно указывающие на место жительства. Тех, кто жил в районе вокзала, звали станционными. На посёлке известкового завода была улица Воровского, братву оттуда звали воровчанами. За «щебёночниками», «кварцитниками» и «песочниками» названия не закрепились ввиду малочисленности юных обитателей. Если и заходила речь о ком-то, то говорили: он со щебёночного или с кварцитного. Нас, как уже отмечалось, называли кирпичанами. Воровчане и кирпичане были основными соперничающими группировками пацанов в Ларино. Надо отметить, что на Воровском находились все учреждения культуры и образования: семилетняя школа относящаяся, правда, к железной дороге, поселковый клуб, детский садик. Сейчас трудно представить, но тогда к ночи Ларино погружалось в темноту. Кое-где тускло светилось окно, да на железной дороге выделялись огни семафоров и фонари стрелочных переводов. Электричество было только на производствах. Один дизель-генератор на кирпичном и один на щебёночном. Были, наверное, маломощные «электростанции» еще где-то, но их роль в жизни посёлка была незаметна. В 47-м году на кирпичный завод – наиболее энергозатратное производство, привезли мощную электростанцию на колесах. Называлась она по-иностранному – «Блигстоун» и давала свет, по вечерам, кирпичанам и воровчанам. В том же году из Сталино, точнее из поселка Чулковка, на кирпичный завод была проведена воздушная высоковольтная линия, и люди из средневековья шагнули в двадцатый век!
	Как выстрадан был этот шаг! Разбитое, в общем-то несовершенное народное хозяйство, людские потери тридцатых, ужас сороковых годов…  Какой народ мог бы выдержать такие испытания? Нет таких примеров в истории человечества!
	Я и сам не заметил, как из рассказчика превратился в «историка». Но из песни слова не выкинешь! И я останавливаюсь перед дилеммой: рассказывать о наших детских шалостях, так как я делал это в начале повествования или отдать должное тем людям, что сохранили наши жизни, были для нас образцом человеческого поведения, учили нас – свою смену–  жизни. И успокаиваю себя: жизнь не двухцветная картина, у нее разнообразные оттенки, без которых картина не смотрится. Будем и дальше рассказывать о том, что видели, что пережили, что было существенным для общества.

Пора, пора мне подводить итоги
И посетить заветный уголок,
Где я впервые стал на ноги,
Откуда путь по жизни лёг.

В степи донецкой, у реки –   селенье.
Созвучно с пушкинской Татьяною оно.
Не погрешу сопоставленьем
С фамилией героя – Ларино.

Какое счастье в детство возвратиться!
Пусть не годами, а туда где рос.
Где юности промчалась колесница,
Побыть в гостях у юношеских грёз.

И вот я здесь. Я снова молодой.
Зачёркнуты в душе десятки лет.
Пойду, нет! Побегу в свой дом родной!
Увы!.. Его давно уж нет…

Знакомых встретить я надежду не теряю,
Скажу им, кто я есть таков:
– Я ларинский, из этого же края…
Присматриваюсь в лица стариков.

Но тщетно! Все проходят мимо.
Ушло то поколение давно,
А новое уже не то, вестимо:
Куда-то мчится, жить спешит оно.

Пойду и нанесу визит прощальный,
Надеюсь, что меня поймёт
Друг Сенька с улицы Вокзальной
И Оля, что на Кирова живет.

Окину взглядом сказку на прощанье,
Согреет тёплая, печальная струя.
Живи мой край, не зная увяданья,
В моём ты сердце, родина моя!

	В школу я пошёл поздно – мне шёл уже девятый год. Так уж получилось: в первый класс тогда брали восьмилетних детей, а так как я родился в начале года, то был, как будто, переростком. Но были в классе и постарше меня. Война и условия жизни внесли свои коррективы в сроки обучения. Брат мой, как я упоминал, пошел в первый класс, когда ему шёл одиннадцатый год. В старших классах было много переростков, не имевших возможности начать обучение в срок. Да и условия жизни не способствовали…
	Или потому, что в дошкольном детстве малышу хватало на пропитание и крох, или по другим причинам, но 47-й год был самым голодным в моей жизни…  И не только в моей. Кирпичане ходили как призраки. По карточкам людям давали хлеб. Его привозили на станцию в завязанных, опломбированных мешках, вместе с накладной приносили в магазин. А в мешках сплошное крошево. Отпускали по весу. Но, все-таки, больше блокадного ленинградского пайка. Были еще какие-то продукты по карточкам. Соль и сахар-рафинад помню, остальное меня не касалось. Ранней весной 47-го вся пацанва ходила по совхозным полям в надежде найти прошлогоднюю картошку. Бывало, находили. Потом дома, очищали от гнили и жарили на сковородке целиком, прижимая и переворачивая, как оладик. А в июле начинались походы за колосками. Что-то в поле оставалось даже после уборки жаткой. Комбайны тогда были в диковинку, и за день можно было насобирать колосков на пропитание. Но тут была другая беда. На совхозных полях свирепствовали объездчики. Была такая «каста» безжалостных надсмотрщиков за народным добром. Верхом на лошади подстерегали собирающих колоски и пускали в дело свой длинный кнут. Разве убежишь от лошади в чистом поле…Особенно свирепствовал один объездчик. И его фамилию помню, но не назову, чтобы не огорчить однофамильцев. Рубцы от его батога у многих долго заживали. И вдруг его не стало. Забрали. Оказывается – был полицаем в соседней области.
	Страдали от голода не только мы, местные. На кирпичном заводе поселили в одном из бараков около пятидесяти немцев-военнопленных. Никто их не охранял, никто не заставлял работать. Да и какие работники из голодных, истощённых людей?! Паёк, всё ж таки, им привозили в наш магазин. Такой же паёк, как и нам. У немцев было полное самоуправление. Все держались вместе, беспрекословно слушались старшего среди них. У него были самодельные рычажные весы, как у богини правосудия. С немецкой точностью и аккуратностью, каждому отвешивалась его порция и делалась запись в гроссбухе. Я не помню, чтобы кого-нибудь из военнопленных видел за пределами нашего посёлка.
	Мама некоторое время подменяла продавца из нашего магазина и рассказывала такую историю. Заходит в магазин немец, разводит и сводит руки вместе, и в такт движению произносит:
– Нет – есть. Нет – есть.
	Мама в недоумении. А он просто не знал, что слово «есть»  имеет два значения.
	Мама спрашивает:
– Нет кушать? – имитируя процесс еды.
– Я!  Я!  (Да! Да!– нем.)
	А у самого на глазах слезы. Отдала ему мама половину нашего пайка.
– Данке шён! Данке шён! (Большое спасибо!)
	И быстро пошёл к своим. Довоевались. Сколько принесли горя и нам, и себе!

	В середине лета немцев отправляли домой, в Германию. Из Сталино прибыл грузовик забрать первым рейсом половину военнопленных. 25 человек в кузове ЗиС-5! По списку, без суеты, залазят немцы в кузов и плотно становятся, прижимаясь, друг к другу и к перилам на бортах. Каким-то образом, среди военнопленных были две женщины. Сдружились в плену. Одну из них отправляли с первой группой, а вторая оставалась. Как она кричала! Как она рвалась к машине! Такого крика на кирпичном никогда не было. Сбежались на крик половина обитателей нашего посёлка. Сказать, что были сочувствующие остающейся немке – не могу. Наши просто наблюдали. На следующий день отправили домой и остальных «завоевателей». Сколько их привезли к нам, ровно столько и увезли.
	Голодную зиму 47-48-го года с трудом пережили. К весне стало лучше со снабжением, появилась американская «помощь». В основном поношенная детская одежда. Непривычно было смотреть мне на своих сверстников, щеголявших в белых штанах, в крупную клетку… Жизнь постепенно налаживалась. Не сама собой, а усилиями взрослых. Кирпичному заводу, как одному из бесценных поставщиков дефицитной продукции –  кирпича, от треста «Донбассметаллургстрой» были выделены три грузовых автомобиля: полуторка, ЗиС-5 и американский «Студебекер». Глина для производства кирпича была в карьере, рядом с заводом, а песок надо было возить с другого карьера –  песочного, ровно за три километра. Надо отметить, что завод в то время назывался промартелью, и администрирование в ней было, как и в обыкновенном колхозе. Кроме технического персонала и  простых рабочих, из управленцев было три человека: директор, бухгалтер – он же кассир и делопроизводитель, и кладовщица, если ее можно отнести к этой категории служащих. Приобретение, хранение всех материальных ценностей – от металла до ГСМ, лежало на ней. В более позднее время кладовщицей была Кривобрюхова (Коптева) Оля, на восемь лет старше меня, душевная, добрая женщина. Мы и сейчас поддерживаем с нею тёплые взаимоотношения. Директора, как и в колхозе председателя, выбирали на общем собрании. Вот и отца моего избрали директором. И был он в этой должности до 1958-го года.
	Его, как толкового хозяйственника, одного из партийной номенклатуры, в 58-м направили руководить другим кирпичным заводом – в посёлок Новгородское, что на станции Фенольная, под донецким Дзержинском. Но я зашел, по времени, уже далеко вперед, а чтобы не забыть потом, скажу, что Новгородское в начале, по желанию иностранных основателей, долго имело официальное название: Нью-Йорк! Но возвратимся в Ларино.
	Отец – директор, а я директорский сынок. Никакими дополнительными привелегиями мы не пользовались, разве только той, что на нас четверых, выделили отдельную двухкомнатную квартиру с прихожей-коридором, в которой была кладовка. И в отношении ко мне я не заметил изменения окружающих, но разве возразишь русской поговорке, что: «По отцу и сыну честь!»
	К заводу был прикреплён земельный участок, прилегающий к заводским постройкам. В перспективе он предназначался для карьера по добыче глины, а в то время на нём были огороды кирпичан. Весной вся территория участка вспахивалась, потом, уже после разметки, забивались колышки, ограничивающие каждый огород, а на каждом колышке, химическим карандашом была написана фамилия хозяина огорода. Вспашка производилась трёхлемешным плугом, а «тяглом» был мощный студебекер. Водителем на этом вездеходе был фронтовик Саранча Николай Ильич. У меня много высоких эпитетов для достойных, добрых людей, но для этого человека их мало. Большого роста, красивый, добрый мужчина. В кабине его студебекера постоянно находились малыши. Мы, в большинстве своём – довоенная шпана, ко всем взрослым обращались как к дядям и тётям. Дядя Вася, дядя Витя, тётя Ира…  А Саранчу, не сговариваясь, звали по имени отчеству –  Николай Ильич. От первого до последнего дня войны он был фронтовым шофёром. Песенка фронтового шофёра, где есть строчки:
– «Ах, путь-дорожка, да фронтовая, не страшна нам бомбёжка любая…» – иногда звучала из его уст. Только мне кажется, что эта песня появилась уже в первые послевоенные годы.
	Однажды Николай Ильич, при вспашке огорода взял меня в кабину. 
– Лёня, садись, покатаемся.
	Вскарабкиваюсь в кабину. Едем вдоль первой борозды.
– А хочешь сам порулить?
	Как?! Я шкет-неумейка и управлять такой большой машиной?! Нет, растерянности я не проявил и, не задумываясь, выпалил:
– Хочу!
	Остановили машину. Я сел Николаю Ильичу на коленки. Руки на баранку…
– Держись прямо, не дёргай, я буду подправлять.
	Ножными педалями и рычагом переключения передач, до которых мне было еще долго расти, он манипулировал сам. А я держал направление движения! Задыхался от счастья! В обратное направление Николай Ильич, конечно же, развернул машину сам, и я «проложил» еще одну борозду. Разве думал я, а возможно, и Николай Ильич, что этот эпизод навсегда останется в моей памяти, так же, как и этот «самый человечный человек»! Все мои детские и юношеские годы я с глубоким уважением и восторгом, прямо скажу, подражал поведению и манерам этого человека. А уж потом, когда я стал доставать ногами до педалей, правда, уже отечественного самосвала ГАЗ-95, Николай Ильич научил меня самостоятельно водить автомобиль. И не меня одного. Многие другие боготворят Николая Ильича за все его земные, добрые дела.
	На другой машине, отечественном легендарном ЗиС-5, водителем был дядя Вася Широпятов. Тоже фронтовой шофёр. Но не многословный, с виду неприветливый, а в действительности очень добрый человек. Он не был таким любвеобильным к пацанам как Николай Ильич, но всегда приходил, без лишних слов, людям на помощь. Что-то надо привезти, кого-то отвезти в больницу или, даже, съездить к чьим-то родственникам в близлежащий посёлок – все обращались к нему. И если была такая возможность, – никому не отказывал. Деньги за услуги водители никогда не брали. Да и не принято как-то было благодарить деньгами.
	Была у Широпятова одна страсть: он был заядлым охотником. За военные годы в донецких степях развелось много зверья: зайцы, лисы, были даже волки. А о пернатых вспоминаю с грустью: теперь уже и не знают таких степных обитателей как стрепет, дрофа. А сколько оставалось на зимовку перелётных птиц! Конечно же, при мягкой зиме. На любой речушке, где были заросли камыша, как правило, были утки.
	Таких заядлых охотников, как Широпятов, в Ларино было человек пять: председатель поселкового совета Акатов; железнодорожник без правой кисти руки Герасименко и мой отец. Пятого фамилию не помню. С открытием охотничьего сезона, к началу зимы, каждую субботу мы с отцом снаряжали патроны. А в воскресенье – единственный в то время выходной, часов в пять утра, одержимые охотники, все бывшие фронтовики, приходили к нам, на кирпичный. Садились в открытый кузов заводского ЗиСа и вперёд… Охотились, в основном, в Старобешевском или Тельмановском  районах. Я не пропустил  ни одной охоты за все годы. Ружьё – одноствольное, затворное, 32 калибра – рабочий инструмент поселкового сторожа, мне доверяли, когда я уже подрос. А так моя роль сводилась к одному – порулить машиной. Тогда еще не запрещалась охота способом, когда охотники шли по полю «подковой». Бедному зайцу просто деваться некуда: мечется в «подкове» пока не отдаст концы. Как только охотники разбредутся по полю, я заводил машину и ехал туда, где заканчиваются их развлечения. А потом новое поле и новая поездка. Домой приезжали все с добычей, даже тот, кто не отличился в стрельбе. Другие, более удачливые, в знак солидарности, делились добычей с «мазилой».
	Случаев разных, интересных было много, но учитывая, что читатели далеко не охотники и многие с осуждением относятся к этой страсти, я расскажу только один эпизод, где не было выстрелов, а было отломленное колесо в нашем ЗиСе. Компания, как всегда, утром затемно, собралась и выезжает. И маршрут традиционный: Ларино – совхоз Павлоградский – село Редькино (теперь Придорожное) и дальше на Старобешево. Между Павлоградским и Редькино надо по перекату переехать  Кальмиус. Теперь там нормальный мост. Редкие автомобили и гужевой транспорт тогда переправлялись по перекату, вода местами, на глаз, доходила не выше колена. Для пешеходов, чуть выше против течения, в узком месте, была канатная кладка.
	Доехали мы до середины переката и стали. Отвалилось колесо. Зима, вода в Кальмиусе не замерзла: металлургический завод в Сталино сливал в него всё на свете вместе с горячей технологической водой. Что делать? Для фронтовиков безвыходных положений не бывает! Все переместились на противоположный, по диагонали к оторванному (переднему) колесу, угол кузова. Бесколёсная часть оси поднялась над водой. Дядя Вася дал задний ход и с трудом, цепляясь за камни, выехал на берег. Подставили домкрат, срубили в посадке дерево и закрепили его под углом вместо колеса. А колесо достали из речки. Добровольцу, полезшему в воду, тут же дали фляжку и закуску. Опять же уселись в правый задний угол кузова, чем уменьшили нагрузку на бревно, и задним ходом, с кучей поворотов, добрались до места старта, не солоно хлебавши.
	Потом уж, не могли вспомнить: слышал ли в тот день кто-либо из них: «ни пуха, ни пера!» Но слова, в буквальном смысле сбылись…

Не хочу восхвалять охоту
На безвинных пушистых зверей,
Проявлять бы о зайцах заботу – 
Украшению наших полей!

Первобытный охотник, понятно – 
Промышляя кормил семью.
На просторах земли необъятной,
Как Бог дал, так жилось зверью.


Но вот стал человек двуногий
Не еду – развлеченья искать.
Как разбойник с большой дороги,
Превращается в зверя, под стать.

Убивать безнаказанно – подло,
Гордым быть за свое ремесло.
У двуноги – теперь это модно,
Что в потребность иным проросло.

Дать бы зайцам ружье, автоматы,
Научить бы их метко стрелять,
Присмирели б тогда наши «хваты»,
Стали б дома «козла забивать».

Школа

	Первая учительница…Далекий послевоенный, ещё голодный, сорок восьмой год. Каким чудом сохранилось, и кто делал это фото, размером 6 на 9 сантиметров, где все мы, первоклашки рядом с Юлией Трофимовной, – не приложу ума. Наша первая учительница была высокой молодой женщиной с очень отзывчивым характером. Теперь мне кажется: одежды у нее была только одна смена – серое осеннее пальто, такая же юбка и кофта. Вот такой её облик остался в моей памяти. Во всём остальном – нам она была как мать, как няня, как подружка. Это она научила нас читать и писать, любить книгу. Я говорю «нас» имея в виду весь класс. Я-то научился читать раньше, самостоятельно, и даже писал, перенимая опыт старшего брата. Навыки самостоятельного обучения сыграли со мной злую шутку. Написанное мною мог читать только я один. Мелкие буквы, отсутствие знаков препинания. Дикое письмо. Переучивание давалось с трудом. Уроки каллиграфии были мне ненавистны. Сколько сил отдала мне Юлия Трофимовна, выправляя искаженную мою письменную «походку»! В конце концов, я научился писать, но красивым почерком никогда не отличался.
	Сейчас уже не помню с какого класса, но у нас были уроки пения. Смешно теперь, но первую песню с Юлией Трофимовной мы разучивали и пели, совсем не детскую, а её любимую – про любовь. Мелодию помню и сейчас, слова, конечно, помню не все. В запеве шла речь:
«…как в степи, степи сожжённой прорастал дубок…» 
А в припеве была вся суть:
«Я люблю, – но об этом никто не узнает,
Я люблю, – это счастье растёт, вырастает,
Наши чувства крепки, как степные дубки,
Я люблю, и душа расцветает»
	Так мы, несмыслёныши, и не узнали, кого же любила наша первая учительница. Но наша любовь к ней, как и к песне, сохранилась на всю жизнь…
	Тогда не было у нас еще телевидения, да и радиоприемники были в редкость, зато была художественная самодеятельность. И почему-то культивировалась она не в нашей семилетней школе, а в единственном, на всё Ларино, клубе. В основном пели песни. И что примечательно, даже в шестом-седьмом классе многие ходили на «самодеятельность» самостоятельно, по привычке, без Юлии Трофимовны. У неё были новые малыши…
	С пятого класса и до окончания семилетки, классным руководителем у нас был Демьян Григорьевич Божинов. Он преподавал украинский язык. С виду он был аккуратным, подтянутым мужчиной. Невысокого роста с простым лицом. Не зная его, трудно было догадаться, что он интеллигент до мозга костей. Любого поэта, особенно Шевченка, он знал наизусть и проникновенно декламировал. Демьян Григорьевич уже был в летах и держал себя в учительском коллективе, где в большинстве была молодёжь, обособленно. К нему все относились с непоказным почтением. Наиболее близким к нему приятелем был один из учителей, его ровесник Валентин. Последний у нас не преподавал и, к сожалению, его отчество выветрилось из моей памяти.
	Демьян Григорьевич знал, что я директорский сынок, но никогда не выделял меня среди других. Наоборот, ко мне он был требователен больше, чем к другим. Помню, как меня «принимали» в пионеры на общешкольном построении по какому-то торжеству.
– Пионеры, станьте в эту шеренгу! – командует Демьян Григорьевич. Ребята в красных галстуках выстроились. Я стою среди прочих. Он уставился на меня, подходит.
– А ты почему не вышел?!
– Демьян Григорьевич, я же не пионер!
Демьян Григорьевич берет меня одной рукой за шиворот, поднимает, относит, ставит в строй и громогласно:
– Теперь пионер!
Вот так меня приняли в пионеры. Пришлось покупать галстук…
	Увы! Память не держит всех учителей в своих объятьях. Но те, что были для нас непосредственными наставниками, нашими кумирами, навсегда остались заложниками нашей памяти.
	И первым среди них, конечно после Юлии Трофимовны, наш завуч Мечислав Иосифович Гецевич. Он преподавал нам историю. Мне выпало счастье слушать педагогов, передающих нам свои знания ненавязчиво, своеобразно раскрывать нам их, объяснять суть явлений и событий с разных сторон, как скульптор лепит портрет, осматривая свое творение с разных ракурсов. Мечислав Иосифович сначала обрисовывал общую обстановку предшествующую историческому событию, потом, как будто бы, ставил нас на место главных действующих лиц происходящего. Мы, в мыслях, сами брались за мечи, ружья и шли в бой, к примеру, за Жанной дАрк. И уж потом слушали, переживая, как разворачивались события.
	Что-то повторить или воспроизвести из его метода преподавания я не в силах, но один яркий момент, запомнившийся многим, изложу.
	Заболел наш единственный физик. Подменить его некому. Сидим в классе, занимаясь, как мы говорили, болтологией. Открывается дверь, заходит завуч. Как и положено – встали, поздоровались, сели. Ну, думаем, сейчас будет воспитывать. Ан, нет! Мечислав Иосифович открывает журнал, где раздел по физике. А тема была связана с оптикой и светом.
– Кто скажет, почему днём мы видим облака?
	Гробовое молчание. Даже отличники молчат.
– Ставим вопрос иначе: а почему тёмной ночью мы не видим облака?
	Кто-то промямлил, что, мол, темно, потому и не видим.
– А если подсветить прожектором ночные облака, увидим мы их?
	Класс загудел:
– Конечно, увидим.
– Тогда повторяю снова первый вопрос – почему?
	Молчат ученики. Тупые потому что.
– Так вот: мы видим облака потому, что они отражают свет, а глаза видят этот свет.
	Учитель истории научил нас элементарному физическому явлению.
	Через много лет, как-то в беседе с моим одноклассником, я спросил у него, помнит ли он этот момент? Анатолий (а между пацанами – почему-то – Сенька) – слово в слово повторил вышеизложенное.
	О многих учителях нашей семилетки можно много рассказывать, даже смешных, на наш взгляд, историй, но и того достаточно, чтобы сложилось представление – какие люди наставляли нас в дальнюю путь-дорогу по жизни…  А какими были мы, наставляемые? Из всего, что мы усвоили за наши дошкольные, а потом и школьные годы, главным были умение и воля преодолевать трудности преследовавшие нас.

Нет выше звания – учитель!
Детей он делает людьми.
Он поколений повелитель,
Какой он сам – такие мы.

Источник знаний вдохновенный,
Пример упорства и труда,
Во всём для нас наставник верный,
Он с нами в жизни навсегда!

Забудутся нам логарифмы;
И, даже, формула воды;
Стихов излюбленные рифмы;
Кто и когда держал бразды…

Но нет таких причин на свете,
чтобы остыла теплота,
Которую даёт он детям,
И каждый то тепло впитал!

Он учит доброте и чести,
Любви к Отчизне дорогой;
К вершинам, с идеалом вместе,
Ведёт потомков за собой.

Его призванье – вечный бой!..

         *   *   *   

Босоногое детство

          Сейчас, оглядываясь на наше детство, возникает мысль: мы были совсем другими детьми, чем теперешние дети. По общему развитию намного уступали современным детям, но жизненная школа была выше. Условия диктовали быть сильными. Внешние атрибуты – одежда, средства информации, медицинское обслуживание – несравнимы. Мы так же влюблялись, так же писали любовные записки. Так же дрались, но честно: до первого разбитого носа. И никогда не били лежащих! Воровали яблоки в совхозном саду, а ночные походы на, опять-таки, совхозную бахчу были как праздник, а если точнее – как партизанский рейд. Да, сдавали цветной металлолом, в основном снарядные гильзы, битые радиаторы из заброшенных машин. Но никогда не обрывали провода или портили бы только что проложенный кабель. Была граница и понимание – что можно и, даже нужно, а что нельзя, потому что причинит вред. Не все были такими «голубенькими» – ведь в семье не без урода.
          А какими были игры? Не целенаправленно, но, в основном, развивающие ловкость, силу, смекалку. К примеру: вся шпана кирпичного вечером делилась на две команды, по названию игры – шайки. Одна шайка расыпается и прячется, а другая – сегодня, должна беглецов всех поймать. Игра так и называлась: «Шайка атамана». На следующий раз роли менялись. Поиски продолжались иногда до полуночи, но потом был суровый разговор с родителями. А такие игры индивидуального характера, как буцание «жожки» –  свинцового грузика с меховой оболочкой – кто больше раз ногой буцнет ее не лету; или те же классики у девчонок; или денежный «стуканчик». О, тут были настоящие мастера-«профессионалы»! Один бьет монетой по стенке, другой своей монетой делает то же самое, стараясь, чтобы обе монеты оказались рядом. И если так получилось, то второй должен стукнуть по монете первого, чтобы она перевернулась. И чтобы подтвердить, в начале игры, свою «кредитоспособность», встряхивали содержимое кармана и приговаривали:
– Одна звенеть не будет, а две звенят не так.
          Зимние развлечения – катание с горок. На ногах или дугах – изогнутых из стального прута полозьях и ручки-дуги из того же прута. Кататься на дугах можно только стоя, держа ноги на полозьях. Кстати, катание с горки на ногах, считалось престижным. На «пятой точке» – попе, считалось трусостью. Одежда-то была в цене!
          Футбол и волейбол появились уже позже. Фабричные мячи были в редкость. А купить волейбольную камеру в Сталино было можно. Покрышки шили сами из расслоенной транспортерной ленты. 
          Если подводить итоги играм и развлечениям, то очень подходит присказка, которую я услышал на службе в Советской Армии: солдат сам себя веселит!
          Было бы несправедливо сказать, что детвора была предоставлена сама себе. На кирпичном взрослые возвели целое гимнастическое сооружение из мощных, толстых брёвен. Там были две пары гимнастических колец, горизонтальная и наклонная лестницы, чтобы по ним на руках подниматься на десятиметровую высоту и две гимнастические перекладины. На них некоторые взрослые, на зависть нам, крутили «солнце». Но мы отдавали предпочтение кольцам: дополнили их верёвками, а снизу к верёвкам плотно укрепили доски. Получились превосходные качели. Дух захватывало, когда мы раскачивались и взлетали на десятиметровую высоту! После одного нашего неудачного катания взрослые сняли кольца. Сооружение потеряло для нас всякий интерес. 
          А еще на заводе были лошади, в основном для гужевого транспорта, но были и верховые клячи. Вот там-то я и научился верховой езде. Даже кличку «своего» мерина помню: нежное имя – Вальс.
          По праздникам в Ларино проводили всевозможные соревнования. Бег на различные дистанции, гонки, на появившихся у народа велосипедах. В футбол играли самые умелые. Я отличался на кроссе. Короткие дистанции были не по мне, а вот выносливости – хоть отбавляй. Регулярно проводились соревнования по стрельбе из малокалиберной винтовки по мишеням. Бывшие фронтовики никому не уступали этот вид спорта. У них своя очередь пострелять. «Мазали» безбожно. Ругали «мелкашку» – что, мол, это за винтовка?! И на 25 метров плохо стреляет. Вот если бы трехлинейку! Им все прощалось…
          В литературе, да и в обиходе, существует выражение: босоногое детство… Конечно же, буквально его можно отнести только к летнему периоду года и мы, малыши, летом не знали никакой обуви. Ходить босиком по земле было так естественно! Ничто не жмет, ничего не надо искать: а куда они запропастились эти туфли? Пятки за лето грубели, а осенью так неудобно было ходить в школу в какой-то обувке! Правда, всевозможные колючки портили настроение, но это же временное явление!
          Летом 48-го года в нашем домашнем хозяйстве появилась корова. Корову надо пасти. Эту заботу мама возложила на меня. Не приказом-повелением, а просто и очень естественно. Да я и сам радовался возможности целый день быть на природе, и к тому же – при деле. Пастбище было в трех километрах от кирпичного завода – на территории песчаного карьера, разрабатываемого с незапамятных времён. Слой песка находился под прикрытием настоящего чернозёма, на глубине больше метра. Предки делали «вскрышу», – убирали чернозём, свозили и ссыпали его в длинные, высокие холмы за территорию месторождения песка. Старые выработки, занимающие площадь больше двадцати гектаров, заросли травой, за десятилетия образовавшей плодородный слой. Местами, отдельными участками, разрослась тополиная поросль, но не деревьями, а густым кустарником. Кое-где рос тёрен – заросшими, непроходимыми островками. Мы называли их терновниками. Весной всё пространство выработок заполнялось талой водой, местами она сохранялась все лето. Там росли густые камыши. Но изюминкой нашего раздолья был ставок, находящийся на западном конце выработок. Ставок небольшой – метров пятьдесят в диаметре, не глубокий, с плавными берегами и чистой, прохладной водой. Летом на нём не умолкали детские голоса, да и взрослые не гнушались искупаться в нашем обширном «бассейне». Вот в этом ставке я и научился плавать. Самостоятельно. Зайду в воду и на одной ноге, отталкиваясь «плыву» к берегу. Большое желание быть не хуже других сделало своё дело. К концу первого же лета ко мне подходила присказка: «как рыба в воде». Игры на воде в «латку» были постоянным нашим развлечением. Или ещё: кто дальше нырнёт. Купание доставляло нам возбуждение и происходило почти по расписанию.
          Наше коровье «стадо» состояло из 5-6 коров – столько их было на кирпичном. Столько же было и «пастухов». Утром, в начале пятого, у меня было самое неприятное время того периода детства: мама будила меня сонного, чуть ли не отрывала от постели, приговаривая:
– Вставай сынок, соседи уже вывели свою Маньку из сарая.
          Даже умываться не хотелось – ещё поспать бы! Глотал с хлебом немного молока, брал завёрнутый в газету «перекус», выводил свою строптивую Зорьку из сарая за налыгач. И наш «караван» отправлялся в своё раздолье. За три километра пути, в разговорах, сон пропадал, а дальше начиналась наша бурная «деятельность», никогда заранее не планированная. У каждого было личное оружие – рогатка с боеприпасами-камешками в кармане. У меня, дополнительно, был самый «настоящий» лук со стрелами. На стрелах были жестяные острые наконечники. Лук – «тяжёлое» вооружение, хранился на песочном, в секретном хранилище. Вольно или невольно мы были еще и «охотниками». Живности на песочном было видимо-невидимо. Утром нас встречали суслики. При нашем приближении они мгновенно прекращали свой писк и ныряли в свои норки. Если у нас было желание поймать суслика, норка его не спасала. Два-три ведра воды в норку и вот он мокрый выползает на свет божий. Хватать его надо сзади за шею, иначе он покажет зубки. Мясо грызуна было жирным, но невкусным. Шкурка с гладкой шерстью, но зачем она нам. Этот, не частый, «промысел» просто удовлетворял наш мальчишеский интерес. Пернатых было много: то утиный выводок, то кулички, а иногда и залетные гуси. Перепёлки и куропатки дразнили своими криками, но трофеями никогда не были. А вот щуры - красивые, яркие, разноцветные, с длинным носом птицы, истребляющие пчёл, считались нашей престижной добычей. Их гнезда были в вырытых, ими же, норках на отвесной песчаной стене. Как только птица залетит в норку, карабкаешься по стене, засовываешь руку, по самое плечо, в норку, получаешь несколько болезненных поклевов обороняющегося хищника и вот он, размером со скворца, сине-красно-зелено-черной расцветки – в твоих руках. Птицу, налюбовавшись её красотой и надышавшись её нприятным запахом, выпускали на волю. Ползучие – ужи и гадюки, были на каждом шагу. Ужи – там, где вода, а гадюки в сухой, степной части. Ящерицы тоже были повсюду. Даже встречался вид, которого сейчас не сыщешь – безногие ящерицы-медянки, похожие на ужей, но без ярких пятнышек на голове. Изредка попадались желтобрюхи –  крупные змеи. И гадюк, и желтобрюхов мы боялись. Рыбешка в ставке была мелкая – бубыри, никакого интереса у нас не вызывающая. Вот такое животное окружение было рядом с нами.
          К обеду приходили наши мамы подоить коров и покормить пастухов. После этих дел мамы уходили, коровы ложились на пару часов, пережёвывая поглощенный корм – жвачку, а мы, как правило – в воду. К вечеру наш «караван» возвращался домой. К десяти часам мы окунались в сладкий сон до новых звуков:
– Лёня, пора вставать!
          Таким образом, прошло несколько летних сезонов. 
Мы взрослели, интересы разнообразно менялись, но память о нашей вольнице осталась неизменной.

Красиво сказано, что родом мы из детства…
Закрыв глаза, убрав излишний шум,
Забыть по жизни пройденные бедства,
Быть беззаботным, отойти от дум.

Чтобы тревоги не терзали душу,
А мысли – на полшага лишь вперед.
Придет такое – счастья не нарушу,
Мне б снова в детство…ну хотя б на год.

Мечты, мечты…мечтать не вредно,
Но вспомнить – сладко. И проснётся грусть.
И как бы ни было то детство бедно,
Я с благодарностью в него вернусь.

Гонять на пустыре футбольный мяч,
И без седла, отдав поводьям волю,
Галопом пролететь по полю вскачь,
И в первый раз влюбиться… Только в Олю!

Давно истерся тот футбольный мяч,
И нет в помине пегой кобылицы.
О первой той любви не плачь,
Да… Оля уж давно не снится…
А детство…грусть…не повторится…

Ода кирпичу

          Надо сказать, что кроме песка на нашем приволье был слой превосходной белой глины – дорогущего сырья –  каолина. Его немного добавляли в красную глину, что в карьере возле завода, и наш кирпич отличался от продукции других заводов высоким качеством и цветом. Он был бледно-жёлтым. Каолин ценен по своему составу, как сырьё, содержащее много ценных компонентов. Но, попутно, его использовали на кирпичном заводе для производства черепицы, различной домашней утвари, игрушек. Была распространённая шутка: наше глино-песочное предприятие называли кирпично-черепично-горшечно-свистулечным заводом. И ограничение в его деятельности было только одно: сезонная работа. Все глиняные изделия перед обжигом должны высохнуть. А сушка производилась только естественным способом в длинных, проветриваемых сараях со стеллажами, на которых высыхал кирпич-сырец. За сезон завод отгружал до 20 миллионов штук превосходного кирпича. Но до отгрузки у него была длинная дорога.
          Описывая процесс кирпичного производства, грех не рассказать, хотя бы кратко, об условиях, характере труда рабочих. А труд был тяжёлый, на отдельных участках вредный и требовал определенных навыков, умения, квалификации.
          Добыть сырье, транспортировать его к заводу, в определенной пропорции смешать, добавить воды и тщательно, до кашеобразного состояния, замесить и отправить на резку-формовку – только начальная стадия технологии изготовления кирпича. А дальше – ручной труд, где работали только женщины. 
          Четыре мокрых кирпича-сырца весом больше 20 килограммов, слабый пол клал, нет – вбрасывал на полочки вагонетки, которую возила тоже женщина. Процесс непрерывный, быстротекущий, вагонетки подгоняют одну за другой. Сравнение труда женщин-формовщиц: белка в колесе –  не подходит. Остановиться нельзя ни на минуту. Если кто из читателей работал у конвейера, тот поймёт, что значит такой труд. Мне когда-то довелось испытать такое издевательство над психикой: все ночи перед глазами движущиеся изделия, и я постоянно не успеваю выполнить свою функцию. Просыпаюсь с колотящимся сердцем, успокаиваюсь, засыпаю и снова конвейер…
          Девушки-вагонетчицы везут по рельсам новорожденные кирпичи в сушильный сарай, другие работницы перегружают сырец на сушильные стеллажи. Тут уже, кроме рук, работают и ноги: надо бегать три-четыре метра от вагонетки до стеллажа и обратно. И снова, и снова…
          Но, зачем читателю это скучное описание кирпичного производства, которое я не довел и до половины? Может просто написать: вы живете в доме, для строительства которого использовали кирпич. А может быть, и этого много? Может просто сказать: у вас есть крыша над головой. А может ограничиться двумя словами: вы живете…  Нет, знайте! За этим стояли те люди…  Каждый кирпичик – это маленький памятник тем женщинам, в труде которых опосредствованно воплощено ваше теперешнее благополучие, ваша крыша над головой или роскошная машина, или, даже, возможность красоваться на заморских песчаных пляжах…
          А я, однако, продолжу. Другие рабочие через пару дней, когда влага с поверхности сырых кирпичей испарится, разъединяли слипшиеся четверки сырца, чтобы каждая штука сохла дальше отдельно. А потом работа спокойная и размеренная, подвластная опытному специалисту. Он должен обеспечить высыхание сырца так, чтобы сушка была равномерной и кирпичи не трескались от резкого высыхания. Постоянно открывая полностью или наполовину, или совсем закрывая специальные двери-ляды по длине сушильного сарая, мастер следит за равномерным высыханием кирпича-сырца.
          Последующую стадию производства я знаю очень хорошо, так как два летних сезона, между восьмым-девятым и девятым-десятым классами учебы в школе, занимался этой работой. Вместе с моим школьным другом Сенькой мы из сушильных сараев доставляли высохший кирпич на обжиг.
          Мне уже было 16 лет, а Сеньке (Анатолию!) на год больше. Точнее – на три месяца. Он родился в ноябре, а я в феврале следующего года. Шестнадцатилетних парней уже брали на такую работу. Но разрешалось работать только по шесть часов, а взрослые работали на два часа больше.
          Надо было загрузить триста (взрослым – 400) высохших кирпичей в вагонетку и везти по узкоколеечному пути в обжиговую печь. Толкаем гружённую вагонетку сзади до поворотного круга. И тут возникали сложности. Предстояло проехать несколько таких гладких поворотных кругов, на которые вагонетка выезжала обеими колесными парами, ее на круге остановить, развернуть на нужный путь и аккуратно въехать на него. Беда, если не попали на путь. Разгружай частично вагонетку, впихивай ее на круг, заезжай на путь, снова загружай… А сзади кричат взрослые конкуренты-кирпичевозы:
– Ну, быстрее, быстрее, шпана!
          Дальше – разгрузка в обжиговой печи – гофманке. Печь представляла собою большое туннелеобразное сооружение, овалообразной формы по горизонтали, высотой внутри около пяти метров. Туннель, по кругу, длиною был 200 метров. По этому кругу огонь сгорающего угля перемещался, безостановочно, весь сезон активной работы завода. Загрузка сырца производилась определенным порядком так, чтобы уголь, посыпаемый сверху в лючки, сгорал равномерно по всему сечению печи. Огонь шел вслед за садкой. Нашей задачей было подавать или бросать садчицам  (профессия)  с нашей вагонетки кирпич-сырец. Его подавали парами, сложенными вместе узкой, длинной стороной. При броске кирпичи должны лететь вместе, без зазора и смещения. И главное – точно в руки садчицы. Бедные женщины! Сколько раз доставалось им по ногам! Ноги в синяках. А брюки в то время прекрасный пол не носил. Похвалюсь: ни разу не слышал в свой адрес упреков! И не потому, что директорский сынок. Работал внимательно и аккуратно.
          Там, где происходила загрузка сырца, температура была за 60 градусов Цельсия. Мы-то разгрузились и выскочили на воздух, а садчицы там целую смену…
          А в 20 метрах впереди, уже обожжённый кирпич. Мужчины грузили его в такие же вагонетки. Жара там была неимоверная. Пыль от угольной золы не давала дышать. Это была самая высокооплачиваемая, самая губительная работа. Я не знаю аналогов такой работе в человеческой деятельности. По описанию – что-то подобное в аду…
          Дальше – все проще. Главное – на свежем воздухе. И еще одна особенность: все старались перевыполнить дневную норму так, чтобы было 125 процентов. В таком случае работнику насчитывалась двойная оплата. Стимул действовал. 
          На зиму часть рабочих шла в вынужденный отпуск. Технические специалисты и строители готовили производство к новому сезону.
          Дорогие читатели! Надеюсь, что теперь вы знаете, из чего состоят те кирпичи, из которых построены наши жилища…

В какое время жили мы!
Что выпало на долю нам?!
Мы, дети страшной той войны,
Учились жизни по слогам.

Страна – в развалинах сплошных;
Приют сиротам – детский дом;
Потеря близких и родных
И слезы матерей и вдов.

По карточкам – краюха хлеба.
Гнилой картофель по полям
И колоски, как милость с неба
 После жнивья, на радость нам.

Одежда – кто во что горазд:
Рубашки с тряпок довоенных.
И модниц не увидит глаз –
Все в платьицах обыкновенных.

У каждого была работа.
Бездельничать? – и речи нет!
Трудиться – до седьмого пота,
А на работу все – чуть свет!

Надеждой жил и стар, и мал.
Народ, залечивая раны,
Мечи на плуг перековал,
В жизнь воплощая строек планы.

Теперь, с далекой высоты,
Благословляем мы то время.
С поклоном, с чувством теплоты
К ним, вынесшим такое бремя.

Мы, дети страшной той войны,
Свидетели той жуткой дали,
Мы вечно помнить их должны –
Людей, что жизнь нам отстояли.

Пусть в памяти хранят потомки
Достойных изо всех святых,
Не давших нам упасть в потемки,
В далеких тех, сороковых…

«Наша улица в три дома…»

          С приходом зимы работы на заводе замирали. И как раз на это время поднимался градус культурного, самодеятельного творчества жителей нашего маленького поселка – кирпичан.
          Но прежде я хочу сказать несколько слов об отношениях межу ними. Подумал и пришла мысль, что лучше меня это уже сделали другие. Когда я впервые услышал песню в исполнении Анжелики Варум – «Городок», хорошо, что рядом никого не было и я, мужчина, не стеснялся своих слез:

          «Ах, как хочется вернуться,
Ах, как хочется ворваться в городок.
          На нашу улицу в три дома,
Где все просто и знакомо, на денёк,
          Где без спроса ходят в гости,
Где нет зависти и злости, милый дом.
          День рождения справляют
И навеки провожают всем двором…»

          Неужели Анжелика жила в нашем посёлке?! Или автор песни? Добавить мне нечего…
          А о предновогодних приготовлениях и дальнейших празднествах коротко и не скажешь. Новый год встречали по-семейному, иногда вместе собирались 2-3 семьи. Где брали, откуда привозили ёлки – не знаю, но сколько себя помню, за исключением первого послевоенного года, лесная красавица у нас была всегда. Примитивные игрушки тогда уже можно было купить в городе.
          Детекторные самодельные радиоприёмники были почти в каждой семье, а нам отец купил самый настоящий, громкоговорящий «Рекорд». С каким замиранием мы слушали Левитана и бой часов на Спасской башне! Религиозные праздники никто не запрещал, да и проходили они как-то незаметно. Вот 23 февраля и на Первое мая гости у нас собирались. День Победы тогда еще широко не отмечался. Других праздников, кроме октябрьских, я не помню. И дни рождения в семье проходили как-то незаметно.
          У нас, на кирпичном, был маленький клуб, который назывался красным уголком. Зимой там проходили самые настоящие шахматные баталии и, даже самому не верится – ставились короткие, в основном юмористические спектакли. Артисты были здешние: грузчики, садчицы, шоферы и прочие местные таланты. Но песни в «репертуаре» превалировали. Пели на русском и на украинском языке. В основном народные или песни военного времени. Последних было не много. «Синий  платочек», «Землянка» – это только те, которые я запомнил. И музыка была. На баяне неплохо играл поселковый парикмахер, запамятовал, к сожалению, как его звали. Он был инвалидом детства. В общем – без ног. За ним приходили наши мужики и вместе с коляской водружали на сцене. Его баян заставлял отвлечься от всего мирского. Была еще скрипка. Наш электрик, тоже фронтовик (помню только фамилию – Холодарь), что он вытворял! Любую мелодию подбирал на слух, вставляя свою аранжировку. Наряду с артистическим поведением на сцене и завораживающей музыкой, он был неподражаем! И еще одна особенность: у него были длинные, по плечи, волнистые волосы. Такая причёска характерна для артистов, да и поговаривали, что он играл в каком-то театре. С молодежью у него были равные, немного наставнические отношения. Что поделать – это не осудительно для такого маэстро…
          Тему культурного, песенного досуга кирпичан я еще продолжу. А сейчас хочу сделать отступление от нее и рассказать об одном случае нашего, с братом Валентином, «досуга», не украшающего мою личность. Можно было и опустить, чтобы на мне были только плюсы, но будем честными. Речь идет о моем малодушии.
          Мы с Валентином не были, в то время, почитателями художественной самодеятельности, но с интересом наблюдали за репетициями взрослых. Досуг чем-то надо было заполнять. И вот однажды, при очередном «просмотре» усилий наших артистов, братик говорит мне:
– А давай посмотрим на всё это сверху!
          Я заинтересовался:
– Как это, сверху?
          Ответ короткий:
– Пошли.
          И потащил меня к обжиговой печи, которая зимой бездействовала. Возле печи стояла огромная кирпичная труба, высотой 40 метров и на ней красовался год постройки – 1931. Через эту трубу, естественным образом обеспечивалась вытяжка горячего воздуха из печи. Воздушные каналы, расположенные под печью, по которым шла вытяжка, представлялись мне как лабиринт. По этому лабиринту мы добрались до основания трубы. Взгляд вверх – там маленькое круглое окошко в голубое небо, а по внутренней стене трубы, вмурованные П-образные скобы. Лестница к небу… Валентин-то старший, ему уже семнадцать лет и уверенности не занимать.
– Полезем, посмотрим сверху на Ларино, а?
          Конечно, мне было страшно, но я сказал:
– Полезем.
          Валентин впереди, я за ним в двух-трёх метрах. Угольная пыль, потревоженная нами, подхватывается сумасшедшей тягой в трубе, забивает глаза. Поднялся метров на 10-15, глянул вниз, стало совсем страшно.
– Валик, я боюсь!
          Брат уже на половине пути.
– Опускайся потихоньку, залезь на гофманку, смотри наверх, я тебе помашу.
          Опустился, насилу нашел выход из лабиринта, бегом на печь, а Валентин сверху машет рукой, а что кричит – не пойму…
          Мама заставила нас сбросить вымазанную одежду, поставила тазик с горячей водой, но прежде крепко отругала. Мы молчали, как партизаны. Так она и не узнала о сущности нашего «досуга». Обидно и стыдно: я упустил возможность посмотреть на свою родину с высоты птичьего полёта…

Если горе – то на всех.
Если радость – то тем боле.
В жизни много разных вех,
Не прикажешь своей доле.

Нам ли упрекать судьбу,
На её надеясь милость?
Без раздумия в борьбу
Создавать, что и не снилось.

Не один, а все вокруг –
В жизни, в радости и в горе
Встали в круг, за другом друг,
По колено нам и море.

Те, с кем ужас пережит –
Как одна семья большая.
Жаль, что времечко бежит,
С тех домов нас забирая…

Песенная прививка

         Русская песня – русская история. Эти слова принадлежат Максиму Горькому. Нескромно говорить: «Я бы добавил…», но песня всегда была характерным признаком любого народа. В том же смысле можно сказать и об украинской песне. Не в моей компетенции раскрывать это явление, но песни всегда доставляли мне удовольствие. Жалко было княжну, которую Стенька Разин бросил в набежавшую волну, но песня трогает не только этим. Какая мощь, какая ширь разудалого русского характера! У нас в семье все любили песню. Все обладали музыкальным слухом и неплохим голосом. Кроме меня. Нет, медведь мне на ухо не наступил, хорошо поющих я выделял сразу. И искренне завидовал им, стараясь подпевать в полголоса, чтобы не испортить красоту исполнения песни тем, кто вкладывал в нее свою душу.
         Что пели женщины с мамой зимними вечерами за прялками я, ребенок, не запомнил, да внимательно и не слушал. Поют и поют…  Но точно – не боевые комсомольские песни своей юности. А вот уже на родине, после войны, когда взрослые собирались у нас по какому-то поводу, и было застолье, в память врезались песенные строчки, которых я потом никогда не слышал:

«Глухой неведомой тайгою,
 Сибирской дальней стороной..
Бежал бродяга с Сахалина
Звериной узкою тропой.
…………………………………
Там далеко за тёмным бором
Оставил родину свою,
Оставил мать свою родную,
Детей и милую жену…»

         А дальше, через пару строчек – горькая материнская судьба:
«Жена найдёт себе другого,
А мать, сыночка – никогда…»
         Мелодию помню и сейчас. Слова – только некоторые. Пели ее в два голоса. В итоге – у некоторых женщин появлялись слезы.
         Я не знал, что такое тайга, не понимал, почему бродяга покинул свою мать, а главное: как он смел бросить детей! Мой отец ушел на фронт, чтобы защитить нас. Мама была с нами неразделимо, а тот ушел… Непонятно.

         Потом опять были песни о другом бродяге, как он переехал Байкал, и его мама поведала ему печальные известия:
«Отец твой давно уж в могиле
Землёю сырою зарыт.
А брат твой, а брат твой в Сибири
Давно кандалами гремит…»

         Что за люди эти бродяги? Не только историю, но и географию я тогда не знал.
         Были и веселые песни, украинские  народные, но всё равно с оттенком грусти. Всегда исполнялась песня о молодом казаке и Марусеньке, которая шла в сад зелёный по воду:
«Копав, копав криниченьку
У зеленому саду,
Чи не вийде Марусенька
Рано в ранці по воду.
Вийшла, вийшла дівчинонька
В сад зелений воду брать,
А за нею козаченько
Веде коня напувать…»

         Эту песню и теперь поёт кубанский хор, но уже с мажорным ритмом и уж совсем с мажорным припевом, которого в первоначальном варианте не было:
«Маруся, раз, два, три, калина
Чорнявая дівчина
В саду ягоду рвала…»
и т.д.
         Воистину: все течёт, все изменяется…
         Пели гости и военные песни. Как упоминалось, особенно «Землянку» и «Платочек». А водители-фронтовики заводили «Песенку фронтового шофёра», или задушевную песню о фронтовых дорогах, где:
«А дорога дальше мчится,
Пылится, кружится,
А кругом земля дымится,
Чужая земля…
Эх, дороги, пыль да туман,
Холода, тревоги
Да степной бурьян.
Выстрел грянет, ворон кружит…
Твой дружок в бурьяне
Неживой лежит…»

         Песня хоровая. Ее даже Жуков отмечал, как одну из трех лучших песен о той, тяжёлой войне. А пел ее у нас один из молодых  гостей при полном молчании всех остальных. Старшие – фронтовики опускали головы и каждый, наверное, вспоминал свои фронтовые дороги, друзей, что остались лежать в бурьяне… Аплодисментов никогда не было…
         О песенном искусстве, песенном репертуаре, тех послевоенных лет, можно писать целые книги. По радио звучало много военных песен, написанных уже после войны. Я же осветил ту каплю, которая со словами и мелодией поселилась в моей юной душе. И чтобы не упустить, скажу, как однажды тот мужчина, что пел про фронтовые дороги, по памяти прочитал Симонова – «Жди меня». Тяжелые воспоминания. Две солдатки, так и не дождавшиеся своих мужей, прямо за столом плакали навзрыд…

         Заканчивая эту главу о тех, былинных, людях сороковых годов, посчитал свой долг выполненым. Техника хранит, сохраняет все мелодии, все звуки тех лет. Нет! Не все! Пусть это будет крупица, но я обязан рассказать о ней.
         Уже много позже, мы, ларинцы продолжали свое общее среднее образование в городе Моспино, за двадцать километров от дома. Мера вынужденная – в Ларино была только семилетка.

         Каждый день на пассажирском поезде, который тянул красивый сормовский паровоз, мы ездили туда и обратно набираться ума-разума. И очень часто с нами в одном вагоне ездил инвалид войны, с изуродованным лицом и совершенно слепой. Да и движения его говорили: не все раны только на лице. О, нет! Он не попрошайничал, он зарабатывал себе на пропитание, дополнительно к мизерному государственному пособию. Он пел военные песни. Я никогда, ни от кого другого, ни в одном песеннике не слышал и не видел тех слов, что звучали из его уст. С музыкальным, если так можно выразиться, сопровождением на балалайке. Песни пел он разные. И как я себя кляну, что имея к нему тёплое расположение, а он отвечал мне тем же, я не записал слова тех песен. Мы всегда умные, но потом…
         Удивительно, но когда Коля, так мы его звали, заходил в наш вагон, галдёж прекращался, все смотрели на него. Никаких слов-просьб он не произносил. Брал на «изготовку» балалайку и начинал петь. Почти всегда кто-то из нас шёл «по кругу» собирал жалкие копейки, отдавал их Коле. Потом провожал его в другой вагон.
         В его песнях была уверенность в победе, ненависть к врагу, верность солдатской дружбе. Стыдно, но я приведу только три строчки из того, что врезалось в память:

«Нас еще много,
Нас целые роты
И каждый готов умирать».
Теперь всё. Разболелось мое сердце…

Мы слышим жаворонка песню –
Тот бесконечный перелив.
Или скворца с заморской вестью –
Приятный, ласковый мотив.

С прощальной песней в небе клин,
И жуткий филина куплет.
В ночном лесу, где ты один,
Вдруг слышишь стонущий привет.

Или дроздов российских слава…
Но всех затмил наш соловей.
Быть первым, утверждая право,
Самозабвенностью своей.

И песнь у каждого своя…
Но всех теплее песня мамы.
И даже трели соловья
Померкнут пред ее ладами.

От колыбельной песни той
До мудрых, с горечью – народных,
Мы становилися  собой,
От тех напевов благородных.

По жизни с ними в путь всегда –
На марше, в радости, в кручине…
Как в речке, что течет, вода –
От сотворенья и доныне…

Новые времена

        Медленно, но жизнь людей заметно улучшалась. Главное – у каждого была работа, а это значило, что покупательная способность населения увеличилась. И это было заметно по внешним признакам. Во-первых – люди стали лучше одеваться. Если в первые послевоенные годы в зимнее время почти все ходили в фуфайках, то теперь, а шел 1951-й год, большинство одевалось в теплые полушубки, а название этой одежды было неожиданным – «москвичка». Меньше проблем стало с обувью, хотя все поверх ботинок и сапог носили резиновые калоши. А для нашей слякотной зимы калоши были незаменимыми, особенно если основной обувью были бурки – сшитые из ткани, утепленные «сапоги» на жёсткой подошве. Бурки с калошами, зимой, были основной обувью подавляющего большинства  населения. И летняя одежда радовала глаз. Особенно изощрялись девушки и молодые женщины. Покупной одежды было мало. Шили самостоятельно или в частных мастерских. Не могу сказать, насколько они были «частными», но количество заведений, предлагающих свои услуги, росло постоянно. И отличалось разнообразием: от парикмахерских на дому, до бригад – строителей жилья. Естественно, и в магазинах увеличивалось количество потребительских товаров – от разнообразных тканей, до сельхозинвентаря. Может быть, сейчас смешными покажутся эти сведения, но люди должны знать, что в 46,47-м годах в продуктовых магазинах, кроме минимума, отпускаемого по карточкам, ничего не было. О промтоварах даже говорить не приходилось. Прошло три года, свечка уступила место электролампочке. Электричество, не круглосуточно, но было в каждом доме. У многих людей появились домашние животные: коровы, козы, свиньи. В совхозах можно было купить фуражное зерно. А значит, было чем кормить кур. Почти в каждом дворе по утрам раздавалось пенье петухов. Даже голубей разводили некоторые любители. В их числе и мы с братом, но это было уже увлечение. Голуби – не «дикари», что улетали кормиться на поля, а красавцы «николаевские» или «крымские», радующие глаз своим полетом над местом обитания. Иметь голубей – это болезнь. В мыслях только одно: чтобы «свой» не отбился и, чтобы поймать «чужака». Прямо скажу: учебой заниматься было некогда. Даже на большой переменке в школе – 20 минут, я бегал домой целый километр порешать какие-то «голубиные» вопросы.
        Те хозяева, у которых был крупный рогатый скот, излишки молока, а они были у многих, каждый день сдавали его за плату в поселковый приёмный пункт. Другие там же его покупали. Жизнь, без преувеличения, с каждым днём становилась лучше. Так работали же все! Бездельников в поселке не было. Думаю, что в других местах было так же.
        И еще один показатель: люди за месяц до первого марта текущего года не приобретали дорогие промтовары. С первого марта цены снижались на всё! Иногда наполовину! Я не хочу комментировать отношение населения к власти, а только сообщу то, что слышал в разговорах старших:
– Если правительство делает так, чтобы мы жили лучше каждый день сейчас, а не в далёком, светлом будущем, мы горой за это правительство!
        И выборы депутатов всех уровней проходили как праздник.
        И такая политика соблюдалась неуклонно до марта 1953-го года. 5 марта умер Сталин. Не хочу обидеть пострадавших при его правлении, но видел сам: горе было всенародным.
        А потом началось быстрыми темпами строительство коммунизма. Хрущев так и сказал:
– Нынешнее поколение будет жить при коммунизме!
        Мы-то, – малышва, точно должны были туда попасть. При условии ударной работы. И готовы были на всё. Родители не надеялись дожить до светлого будущего, а мы, несмыслёныши, готовы (с возрастом!) были работать сверх способностей, а пользоваться даже минимумом потребностей. И чувство неуклонного повышения благосостояния вселяло надежды на молочные реки с кисельными берегами. За многие годы люди приучились верить и полагаться на слова руководителей. Ведь всё делалось для людей, для процветания нашей Родины – Советского Союза! Страна, огромной ценой победившая фашизм, жила трудом и надеждами.
        С приходом Хрущева и, особенно, его показной деятельностью на международной арене, гордость за наш Союз еще больше росла. Но первые признаки ухудшения наших внутренних, домашних дел уже давали о себе знать.
        Тихо, без шума, отменили мартовское снижение цен. В домашних хозяйствах на учет были взяты все фруктовые деревья, как источник дохода, облагающийся налогом. Содержать скот стало накладно. В Ларино общественное стадо коров уменьшилось вдвое. На кирпичном, кроме нашей коровы, осталась ещё одна. Так что летом, на песочный карьер, пасти наших бурёнок мы уже шествовали вчетвером: два пастуха и две коровы. Домашнее подсобное хозяйство было хорошим подспорьем. Кому оно мешало? Даже поселковый молочный магазин перестал функционировать – молока не было.
        Наша семья не спешила избавляться от рогатых, даже наоборот, приобрели тёлку. Учитывали перспективу. И не потому, что из напитков не прижились у нас ни чай, ни кофе, а была более веская причина: семья увеличилась. В 1949 году родилась сестра Лида, а в 1951 – брат Юра. Детям, известно, нужно молоко. А для меня добавилась новая забота – в отсутствие мамы быть нянькой. С этой обязанностью я с удовольствием справлялся. Но и своих прежних увлечений не бросал. Зимой – катание на лыжах, которые сделал собственноручно. И поездки с отцом на охоту, и новое увлечение – изготовление детекторных радиоприемников. Это был даже бизнес: мы с Валентином продавали «аппараты» сверстникам. Главное – купить наушники, а заказы ребят мы удовлетворяли полностью. О нашей «мастерской» знали даже  взрослые. И они с удовольствием слушали нашу областную радиостанцию – РВ-26. Кто теперь помнит это название?! Радиостанция, в основном, работала как радиомаяк для самолетов. Музыка, песни лились круглосуточно, а мы, невольно, приобщались к музыкальной культуре и песням того времени.
        С моим, ещё одним, другом Анатолием, что жил на кирпичном рядом со мною, установили обоюдную телефонную связь. На крышах домов поставили и укрепили высокие шесты, протянули и подвесили к ним провод. По вечерам у нас были длинные разговоры о знакомых, о школьных делах. Девчонки «Кулибиных» не интересовали.
        Теперь мой друг живет на другом конце света, мы продолжаем общаться по…скайпу, глядя друг на друга. Думалось ли такое, каких-то семьдесят лет назад?.. Но круг тем для разговоров сузился: как здоровье? как погода? и всё. Нет, еще просьба передать кому-то привет…
        Лето всегда стимулировало повышенную деятельность. Меня тянуло на природу. Уходил на целый день, запасшись куском хлеба, исследовал, ради интереса, окрестности. Вдоль Кальмиуса, на правом берегу, бугристая местность, заброшенные карьеры, где когда-то добывали известняк. Никакой цели у путешественника не было, никакие задачи не ставились. Просто было интересно видеть новые картины своими глазами. Иногда со мною в странствия отправлялись соседские ребята, но это были эпизоды. Бесцельные, длительные переходы никого не привлекали. А у меня, наверное, внутри жил путешественник, и я подчинялся ему многие годы, даже в зрелом возрасте.
        Сейчас трудно представить: откуда бралось время на все наши дела. Речь не о развлечениях. У нас было три огорода. Один основной, как и у других – 25 соток. Еще один – под суданскую траву, – корм на зиму для коровы. С него брали три покоса за сезон! И возле дома, на заводской территории, еще один огород – около пяти соток. Всё надо было засадить, пару раз прополоть. А потом уборка, перенос урожая в дом, размещение в кладовке и в погребе. И солка овощей на зиму. Кроме места для картофеля, свеклы, морковки и капусты, в погребе были три или четыре большие, дубовые бочки. А в них огурцы, помидоры, капуста. Иногда солили арбузы. И все надо регулярно промывать, убирать в зародыше плесень. Тогда не знали купорки в стеклянных бутылях. Все домашние заботы   лежали на маме с Валентином, и чуть-чуть на мне. У отца – директора завода, как у нас говорят – дел было выше крыши. Моё «чуть-чуть» научило меня многому. Как у М.В.Исаковского:
«Я любое знала дело,
На любое шла.
И пахать, и жать умела
И косить могла…»

        И еще одна особенность. На кирпичном был один колодец, но вода в нём не годилась для пищи. И почти каждый день, без напоминания, надо было брать пару вёдер и направляться через железнодорожный путь к речке. Там на берегу была криница. Преодолев километр спусков и подъёмов, набирал холодной, вкусной воды. Обратный путь в гору занимал много больше времени. А пользу от использования коромысла я оценил уже в детстве. И постиг истину: труд – основа благополучия и непременное условие хорошего здоровья. Но об этом не буду – чтобы не сглазить…

Ну что там вспоминать былое:
Если что надо  – сделай сам.
Теперь – на выбор – покупное,
Что пожелал – предложат вам.

Мне так хотелось иметь лыжи!
Я болен, хоть на стенку лезь.
Без них я, точно бы, не выжил,
Диагноз – лыжная болезнь.


Беру топор, пилу-ножовку
И в лес – в посадку номер два.
Пилить уже имел сноровку,
Но ствол для лыж – ведь не дрова!

Полдня по снегу в лесной каше.
Устал, отчаялся, промок…
И вот стоит собратьев краше
Без сучьев стройненький дубок.

Не прав был я, немножко вроде,
Но каяться не было сил,
 Что нашей навредил природе…
Я ж только заросль проредил!

Домой по снегу ствол донес.
– Явился лесоруб-сынок!
Мама в тревоге, но без слез –
По попе лёгенький шлепок.

Без перерыва, в тот же день
С бревна снял свежую кору.
С болезнью лыжной, словно тень,
Встал снова к делу поутру.

И поперечною ножовкой
Вдоль это брёвнышко пилил.
Как было трудно и неловко!
Дорезал из последних сил.

А дальше – топору работа.
Ах, если б всё он делал сам!
Не до седьмого, ясно, пота,
Но так, весь день – бам, бам, бах, бам…

Потом рубанком стружки снял.
От непривычки ноют плечи.
Фуганком гладко подогнал,
Дух перевёл – еще не вечер!

Связал концами две доски,
Загнал меж ними толстый клин,
Потом всё заложил в тиски,
Загнул носки… и на камин.

Два дня варил их в кипятке,
И столько же еще сушил.
Потом доводка налегке.
Устал…  Рассказывать нет сил.

Когда я лихо мчал с горы,
У завидущей детворы,
Я только об одном мечтал:
Чтоб знали вы: я не соврал!

«В люди…»

          С учёбой в семилетке проблем не было. Без всяких усилий переходил из класса в класс, в отличниках не был. Не болел и этой болезнью. Очень любил читать книги. Читал всё подряд. Выбор в школьной библиотеке был небольшой, но иногда попадалось такое, что оторваться от чтения не было сил. И когда приходилось закрывать недочитанную книгу, я прощался с её героями как с живыми людьми.
          У нас с Валентином была маленькая спаленка, а родители обжились в зале. После «отбоя» нам выключали свет и прикрывали нашу дверь. Старшие отходили ко сну позже. Валентин, набегавшись за день, засыпал мгновенно. Я же брал заветный «источник знаний», подносил его к щели между луткой и дверью, медленно водил книжкой по полоске света от начала строчки до ее конца и снова, в том же порядке. В зале тух свет. Сеанс окончен…
          Если уж и всплыло это слово – «сеанс», то грех не отметить, что в кино, которое нам привозили в Ларино по выходным, мы ходили регулярно. Воздействие на пацанов фильмы оказывали колоссальное. Все подражали героям кинокартин, но особенно пленил нас Тарзан со своей обезьяной Читой. Имитировать гортанный звук-призыв, что издавал Тарзан, было очень престижно. У некоторых получалось даже лучше, чем у самого Тарзана. Таким завидовали. Но еще больше завидовали тем, кто успешно подражал Чите – непревзойденной киноактрисе из животного мира. Вдоль железной дороги у нас росли посадки из самых разнообразных пород деревьев. Называют такие посадки лесозащитной полосой. Посадки – преграда для снежной метели, предохраняющая железную дорогу от заносов снегом. Соискатель обезьяньей славы забирался на вершину дерева, раскачивался, цеплялся за ветку соседнего дерева, премахивал на него, и таким образом по вершинам деревьев продолжал «обезьяний» путь. Мой рекорд, без спуска на землю – 23 дерева. У других было и побольше, но ненамного.
          А посадки вдоль пути, их было две, разделённые между собой широким оврагом, были излюбленным местом нашего времяпрепровождения. Они так и назывались: «Первая» и «Вторая». Весной, когда посадки уже были зелёными, а мы шли через них в школу, был соблазн прекратить движение к опостылым партам. Ныряли в зеленое раздолье и проводили там время равное шести урокам. А название таким прогулам было придумано броское: мы «бастовали». К концу уроков, дождавшись примерных мальчиков, вместе с ними, и с чистой совестью шли домой.
          Мама лишний раз не ходила в школу, только на родительские собрания, о которых мы же ей и сообщали. И чего ей вздумалось узнать, как её дети учатся – осталось загадкой. Вот и спрашивает она у Демьяна Григорьевича:
– А как мои ребята успевают, не балуются?
          Демьян Григорьевич задает встречный вопрос:
– А почему они не в школе?
          Мама в шоке:
– Как? Пошли вовремя в школу!
          Выяснили, нет и других кирпичан.

          Небывалый случай: мама встретила нас, «забастовщиков», на полпути к дому и почему-то с веником в руках. И этим орудием, оставшуюся часть пути, учила нас с Валентином  уму-разуму. Но отцу ничего не сказала. У него были более жёсткие способы  воспитания.
          Валентин закончил нашу семилетку, выучился на шофёра и уже работал в Мушкетовской автобазе. Баранке он не изменял всю жизнь. Потом уже стал «дальнобойщиком». Нет таких городов в нашей европейской части Союза, где он не бывал бы! Я завидовал своему братику, как путешественнику. С удовольствием слушал рассказы о всяких экстремальных ситуациях, которыми богата водительская жизнь, да и с ним, как пассажир, пережил несколько случаев, в которых опыт и удача были нам в помощь.
          Пришел и мой час выбирать себе дорогу в жизнь. Свидетельство о неполно-среднем образовании на руках, и недолго думая – отец-то работал для строительной индустрии, – подал заявление  в Сталинский строительный техникум, что был на улице Кобозева. Мои одноклассники, решившие получить общее среднее образование, уже учились в городе Моспино. А я, (и теперь не понятно с датами!) – только первого сентября начал сдавать вступительные экзамены. Не блестяще. Две четвёрки, тройка и вот последний экзамен – устный по математике. Я и сейчас помню тот курьёзный случай и невольно улыбаюсь. Не плакать же, что судьба не дала мне счастья быть строителем!

          Беру билет, быстро решаю задачу и пример, а на доказательстве какого-то тождества остановился. Что такое тождество – не знаю. Два экзаменатора, молодые парни, смотрят мои каракули и спрашивают:
– А почему не доказано тождество?
          Я волнуюсь и в свою очередь спрашиваю:
– А що це таке, як воно буде на українській мові?
          Ребята-экзаменаторы смотрят друг на друга, пожимают плечами.
– Ладно, иди.
          И я получил еще одну тройку. Дома узнал, что тождество – это  «тотожність», но было уже поздно. 

          И финал. Собеседование с директором техникума. Он решал мою судьбу. Большой, крепкий мужчина с круглым лицом и удивительно голубыми глазами. Ни у кого я не видел больше такой голубизны в глазах.
          Берёт мою карточку.
– А где ты живёшь?
          Называю.
– Отец есть? Где и кем работает? 
          Ну, думаю, сына рабочего кирпичного завода должен принять. Как только он услышал, что мой отец простой рабочий, тут же отложил карточку в сторону.
– Мы не можем тебя принять, у тебя непроходной балл.
          Домой я ехал и мучился одним вопросом: если балл непроходной,  зачем  он мне трепал нервы? Всё рассказал дома. Отец отошёл в сторонку и негромко сказал:
– Это я виноват. А тебе стоило сказать, кто твой отец.

          На следующий день я получил еще один удар по неокрепшей детской психике. Вместе с одноклассниками еду в Моспино поступать в школу, где они уже учились. Дождался разрешения, захожу к директору. В моих руках свидетельство, родительское заявление и еще какие-то бумаги. Разговор на украинском, обоим понятном, языке. Ни ответа на «Добрый день», ни капельки внимания:
– Що тобі?
          Ну, думаю, хорошее начало.
– Ось заява батьків, прийміть мене в восьмий клас.
          Как ни к нему.
– Клас заповнений, місць нема. Всі заяви розглядали ще влітку. До побачення.
          И снова воткнулся в бумаги. Молча прохожу через соседнюю комнату – учительскую. Стоят три учительницы. Они слышали наш разговор. На лицах сочувствие.
          Я вспоминаю эти минуты и снова волнуюсь. Бумаги в руке еле держу. Не могу понять: где выходная дверь, хотя она была в двух шагах. Опускаюсь по ступенькам деревянного крыльца, почему-то считаю:
– Раз – два – три – четыре -пять…
          Прохожу несколько шагов.
– Хлопче, почекай!
          За мной с учительской вышла женщина. Сухонькая, выше среднего роста. Лицо озабоченное, но вижу – пытается улыбнуться. Подошла. И что уж я не ожидал – обняла. И ко мне на Вы:
– Приїздіть завтра. Він буде відсутній, а я, завуч,  вас зарахую в той же клас, де ваші хлопці.
          А я все слышу, все понимаю, но, очевидно, реакции никакой.
– Зрозумів?
          Теперь уже, как и должно быть – на «ты». Киваю головой и ухожу со школьного двора. Да не мог я говорить, раскрыть рот, иначе бы расплакался.

          Золотой человек, великая женщина Евгения Остаповна! Спустя многие годы, имея счастье общаться с нею всего три школьных сезона, я благодарю судьбу. И не за тот первый случай нашего общения, о котором мы, в дальнейшем, и не вспоминали. За то, что встретил учительницу, достойную благодарной памяти каждого, кого она учила!

          Я уже не помню сюжета фильма «Сельская учительница», но мои чувства похожи на тот момент, когда я выходил из кинотеатра, посмотрев этот, уже незаслуженно забытый фильм…
Учителя с нами всегда рядом. И когда мне приходиться с ними общаться, невольно сравниваю их с теми, послевоенными учителями моей школы. И первой в их ряду стоит завуч, учительница украинского языка Евгения Остаповна. Заслужил я или нет, но общение с нею считаю высшей наградой в моей жизни. 
          А дальше пошли чудеса. Я уже был полноправным учеником средней школы, даже уплатил символические три рубля за обучение. (тогда оно в средней школе было платным). Приехал директор. Он преподавал географию. Заходит в класс, здоровается, садится и раскрывает журнал. Потом смотрит на замерших учеников и встаёт. Глазами уставился на меня:
– Встань! Ти чому тут?!
          Подчиняюсь. Весь класс повернулся в мою сторону.
– Мене зарахували в цей клас.
          Небольшая пауза.
– Сідай!
          Согласился, видать, с фактом… Ан, нет!
          На следующем уроке географи, не называя фамилии, жестом приглашает меня к доске. Напоминает тему урока и командует:
– Розповідай!
          Начинаю рассказывать о каком-то географическом районе Союза, немного запнулся. Этого было достаточно:
– Досить. Сідай, двійка.

          Девять уроков по экономической географии в первой четверти начинались по этому сценарию.
Нас, ларинцев, сначала не аттестовали по немецкому языку. В Ларино мы учили английский. А во второй четверти все заслуженно имели твёрдые тройки. Я же, к тому, обладал невиданным рекордом: девять двоек подряд по географии!
          Выдали к октябрьским праздникам табели успеваемости с отметками за первую четверть. Положил его в тетрадку и думаю:
– Если родители не потребуют – не покажу. А дома смотрю в табель и не верю своим глазам: по географии – три! За что мне были такие мучения?   Педагогикой здесь и не пахло.
          Дальнейшие наши отношения с директором Василием Андреевичем Цебрием резко изменились. В лучшую сторону. Уже с девятого класса я стал его доверенным лицом, в первую очередь по вопросам снабжения. Если что-то надо было купить в Сталино, то ли в магазине наглядных пособий, то ли по части канцпринадлежностей, он выдавал мне чековую книжку, доверенность и список-наименование покупок. И напоминал:
– Не забудь взяти удома паспорт!
          Дошло дело до того, что в Макеевке, таким же образом, я получил и привез в школу, правда со взрослым помощником, пять воздушных винтовок. Засунули их в магазине в два мешка, обвязали шпагатом и без проблем привезли в школу. И расстроились: забыли взять в магазине оплаченные свинцовые пульки.
          В нашем 8 «А» классе было двадцать учеников. Не густо, по теперешним нормам. И половину класса составляли ларинцы. В старших классах тоже были ребята из нашего посёлка, так что гурьба, ездившая на занятия в Моспино, была многочисленной. В десять утра мы садились в поезд. В одиннадцать уже были в школе и только в два часа начинались уроки. Куда деть целых три часа? Одно скажу: мы не сидели, сложа руки. В теплое время разнообразные игры заполняли вынужденное безделье. Футбол, без всякой системы, на настоящем футбольном поле, что было невдалеке от школы. Волейбол на школьной площадке и хозяйственные работы в школьном дворе. Нашим опекуном была замечательная женщина, школьный завхоз, Мария Васильевна. Надо было заготовить дрова на зиму: попилить кругляк на чурки; наколоть  полен; складировать всё под навес; перенести с улицы в сарай привезённый уголь – все было возложено на ларинцев. Но если откровенно – никто нас не заставлял работать, даже просьбы Марии Васильевны звучали по-домашнему:
– Ребята, помогите перенести металлолом за сарай.
          Сбор металлолома – школьная повинность перед руководством города, естественно, лежала на учениках. И мы помогали…себе.
 У Марии Васильевны были дочь и сын,– наши ровесники. Мы дружили, так и хочется сказать – семьями. Мария Васильевна была нам как мама, и такое общение благотворно влияло на её подопечных. Если ларинцы и не были одной семьёй, то дружным коллективом – точно.
          У Марии Васильевны была знакомая, известная всем – Паша Ангелина. В первые послевоенные годы Прасковья Никитична со Старобешево, бывало, приезжала в Моспино решать вопросы снабжения своей бригады горюче-смазочной продукцией и останавливалась переночевать у Марии Васильевны. Мария Васильевна рассказывала нам о таком знаменитом человеке, но не подобострастно, а как о хорошей знакомой.
          Зимой наше «свободное» время приобретало другую окраску. Речка Грузская, через которую мы проходили по мосту, соблазняла нас и на другие варианты ее «форсирования». Лёд еще гнулся под ногами, но как было заманчиво пробежать по волнам, покрытыми тонкой коркой льда! Бывали случаи, природа не переносила такого насилия и устраивала нам хорошую купель. Мокрые, по морозу, бегом в спасительную школу под защиту всё той же Марии Васильевны. Сушилась одежда, мы обогревались, а наша «няня» поругивала нас, но ласково, как мама… Долгие годы мы, уже взрослые, поддерживали с нею тёплые отношения…
          Уроки заканчивались в шесть, редко в семь вечера, а поезд, на котором ехать домой, прибывал в половине десятого вечера. Время ожидания заполнялось шахматными турнирами, а начиная с девятого класса, когда в ученической жизни школы мы начали играть первую скрипку, вечера превращались в сказку. По нашей просьбе и с разрешения директора, я купил за счет школы самый настоящий патефон, какой теперь можно увидеть, разве что в кино. И как приложение к нему – одну-единственную грампластинку. Научены опытом – иголки купили сразу.
          На одной стороне пластинки была полька «Звёздочка», на другой – вальс «Память цветов» Дунаевского. Наша классная руководительница – Внукова Нина Ефимовна, выпускница Таганрогского пединститута, жила с нами одной жизнью, ничем не демонстрируя своё старшинство. Удивительное дело: с нею можно было обсуждать любые темы, если они не выходили за круг приличия, как с подругой, одноклассницей. Но обращались к ней, учительнице-историку, конечно по имени-отчеству. Нина Ефимовна научила нас бальным танцам. Сначала польку, а потом мы освоили и вальс. Танго, фокстрот – тоже были потом.
          Заводили патефон, ставили «Звёздочку» и парами, одна за другой, выдавали несложные па этой польки. Полька для разминки, несколько раз. Потом ставили вальс, неуклюже выполняя вращение, сталкиваясь с другими парами. Нина Ефимовна тут же производит «разбор полётов», заостряет внимание на ошибках, каждому из пары дарит несколько па, как ведущая и как ведомая. Вращение в танце она научила выполнять в обе стороны: и по, и против часовой стрелки.
          И потом, до самого Нового года, каждый вечер, (без присмотра взрослых!) – полька «Звёздочка» и многократно вальс «Память цветов». На начало танцев оставались и моспинские соученицы, но ненадолго – родители будут волноваться. Нас, ларинцев, до начала одиннадцатого никто не ждал…
          Но однажды, перед Новым годом, нас не ждали дома до половины второго ночи. И не волновались. Прямо с поезда мы отправились в поселковый клуб смотреть «Карнавальную ночь». Замечательная кинокомедия. Но мы так и не узнали, даже при нашей юношеской любознательности – есть ли жизнь на Марсе или нет. Зато усвоили: коньяк «Пять звёздочек» лучше, чем только «Три звёздочки»…
          Кино, как уже упоминалось, дополняло наше воспитание чем-то невиданным, интересным. Сказать точнее: кино вносило новое в наши познания, вводило в незнакомое. Подражание героям закончилось вместе с детством. Появилась потребность думать, давать оценки. Мы были вместе с «Детьми капитана Гранта» и не только как зрители, а как участники и как слушатели. Только увертюра к фильму чего стоит! Она и сейчас изредка звучит. Непревзойдённый образец, волнующий душу. Уже никто из моих сверстников не помнит фильм «Тринадцать». Фильм о трудных боях с басмачами в Средней Азии. Там столько было замечательных режиссёрских находок, сцен, что наш шедевр «Белое солнце пустыни» я считаю достойным преемником того кино-рассказа. Картины знаменитых живописцев радуют глаз веками! А вот фильмы, особенно начального периода, уходят в небытие. А жаль, фильм не газета, которая, по образному выражению журналистов – живет один день…
          Я не могу не сделать временного отступления, вспоминая то далекое, беззаботное время. Спустя много лет (надоела избитая фраза!), через тридцать вёсен после окончания школы, с определенными трудностями, собрались мы отметить эту дату, на дому у нашей Нины Ефимовны. Я решил возбудить музыкальную память своих соучеников и начал искать запись нашего любимого вальса. Почему-то мне казалось, что он имеет название «Вальс цветов».
          Безуспешные поиски,  «нашего» вальса ни у музыкантов, ни у коллекционеров грамзаписей не имели успеха. И потом я обратился в донецкую телестудию, где у меня были хорошие знакомые. Заводят меня в большой зал, где рядами на стеллажах, под самый потолок, были всевозможные записи, правда, уже на магнитных плёнках. Трое сотрудников фонотеки всеми силами старались мне помочь. Знают «Вальс цветов» Чайковского из балета «Щелкунчик» – шедевр. Но на танцплощадках его, увы, не танцевали. Даже знаменитый писатель Астафьев, в одном из своих печальных рассказов, допустил эту несуразицу: на самодельной сельской танцплощадке из грубого тёса, молодёжь танцевала «Вальс цветов». Кстати – рассказ так и называется.
          Расстроенный ухожу из телестудии, а навстречу мне мой приятель, спортивный комментатор Серёжа, молодой парень. Рассказал ему о своей неудаче. Серёжа воспитанный, с мягким, отзывчивым характером, настолько внимателен и участлив был в общении, что мне казалось – он пришел к нам из какого-то другого мира, где процветала всеобщая любовь друг к другу.
Был бы не он, если бы не сказал:
– Зайдёмте ко мне, выпьем чаю, успокоитесь. Зашли. Серёжа приготовил чай, расспрашивает о туристско-спортивных планах. Он сделал много репортажей на эту тему. Поговорили, и я собираюсь раскланяться.
          И надо же – сработала известная шутка:
«Если вы ищете нужную бумажку в письменном столе, то знайте – она лежит в самом последнем ящике, на самом дне».
          Серёжа, так, на всякий случай, говорит:
– Взгляните, на тумбочке лежат несколько пластинок, чьи они – не знаю. Может быть, что-либо выберете взамен. 
Мне взамен ничего не надо, но не должен же я отказать гостеприимному хозяину кабинета.
Смотрю надписи и откладываю рядом просмотренные пластинки. Нет! Не на последней, из десятка, а на предпоследней читаю: «Память цветов». Читаю ниже: Дунаевский И.О.
– Серёжа! Не может быть! Кажется то, что искал!
С трудом нашли в телестудии, на чём проиграть эту «Память…», которую мне напрочь отшибло. Ушёл счастливым. Пластинка была истёртая, но точно не наша школьная – на обратной стороне было что-то другое, не «Звёздочка».
          Много усилий ушло, чтобы без заметных искажений переписать вальс с пластинки на плёнку. Пробовал всякие рекомендации – не то. Много шума. Сносный результат получился, когда пластинку залил машинным маслом и использовал современный адаптер.
          Итак, наше тридцатилетие. Из собравшихся – трое мужчин и восемь женщин, включая Нину Ефимовну. После первой рюмочки приглашаю на танцы.
– Вот вам сюрприз. Кто помнит эту музыку?
Включаю магнитофон…  На лицах полное неведение. Даю наводящий вопрос:
– А помните наши школьные танцы по вечерам?
Полный ноль. Танцевать мне сразу перехотелось…

Опять моя рука в руке твоей,
Мы снова в юности тех дней.
Как прежде улыбаемся друзьям
И возвращаемся к далёким дням.

В ушах звенит наш старенький звонок.
Учитель начинает свой урок,
А у доски безбожно кто-то врёт…
Как время медленно идёт!

В десятом классе финиш или старт?
Ты телом молод и душой не стар.
Стрела из лука пущена в полёт,
И времени мы потеряли счёт.

Удача, радость, счастье – иногда
Одним светили, а другим – всегда.
И слёзы на щеках, и боль в висках,
И время мечется, зажатое в тисках.

Морщины на лице. И седина…
С трудом узнал тебя я, старина.
И лишь в глазах всё тот же юный блеск,
Не действует на них мгновений плеск.

И не пора нам подводить итог,
Мы не пускаем старость на порог.
Но оглянуться – как летят года!
Сквозь пальцы проливается вода.

Но ты душой остался молодым
Мы старой дружбе верность сохраним.
Пусть наши годы мчатся чередой,
Не падай духом – жизнь есть вечный бой!

Кто вы, наставники мои…

          Как я учился, как «грыз гранит наук»? Никак. Запоминал, что говорил учитель, изредка дома выполнял домашние задания. В спешке просматривал материал перед уроком на переменке. Но в моём аттестате о среднем образовании троек не было. Что подтверждают подписи моих любимых учителей.
          Кого из них выделить, если все достойны отдельного, обширного рассказа о каждом. Отдадим должное, выделяя особенные черты, некоторых наших наставников.
          Чёрная Анастасия Даниловна учила нас немецкому языку. Пожилая женщина, кажется, совсем не знала, что такое юмор. Преподавание – чисто в академическом стиле. На украинском, в классе, кратко произносили только вводные понятия, всё остальное – на немецком. Создавала атмосферу, будто бы мы находимся в проклятой для нас Германии. Практика утверждает: так чужой язык усваивается быстрее. Вне школы Анастасия Даниловна была доброй, отзывчивой женщиной. Мы её любили…
          Иногда диву даёшься, как может человек только на четвёртом десятке своих лет успеть постичь так много, так много совершить, так много знать и так щедро делиться своими знаниями и нести радость в души людей. Есть поговорка, что если человек талантлив, то он талантлив во всём. Таковым был наш историк Коротченко Анатолий Петрович. До войны, ещё юношей, получил музыкальное образование и как талантливый исполнитель играл в филармонии. В начале войны окончил ускорённые курсы лётчиков-истребителей. Сражался почти всю войну, но попал под огонь немецких зениток, горел, чудом не попал в плен. На его, неизменно весёлом лице, видны были следы ожогов. Но удивительно – они не уродовали лицо, а даже давали ему привлекательность, как будто загар после продолжительного поглощения солнечных ванн на песчаных пляжах южных морских побережий.  Сразу после войны поступил на исторический факультет пединститута и, после окончания учёбы, передавал свои знания школьникам. Мне запомнился один случай общения с ним, как с преподавателем-историком. В восьмом классе, когда я автоматом получал двойки по географии, и они удручали мою психику, я как-то отречённо и безразлично воспринимал учебный материал и по другим предметам. Но Анатолия Петровича слушал с интересом. И не потому, что от него веяло симпатией, и не потому, что его биография должна была вызывать уважение к нему. Ведь мы тогда ничего не знали о нём. Он чем-то напоминал мне другого историка – завуча Ларинской семилетней школы Мечислава Иосифовича. Он так рассказывал об исторических событиях, что мы их воспринимали как будто не ушами, а душой, сердцем…
          Я совсем не ожидал вызова к доске. И начал рассказывать что-то о французской революции, импровизировал, становился на место восставших и клеймил подлых врагов, вставив в рассказ какие-то даты и остановился. В голове мысль: что я плету? Анатолий Петрович слушал меня внимательно и почему-то одобрительно кивал головой. Я не так поражался двойкам по географии, как оценкой по истории: 
– Спасибо.
И обращаясь к моим слушателям, добавил:
– Вот так надо излагать историю.
И уже ко мне:
– Молодец, пять.
          Может Анатолий  Петрович знал о моих злоключениях с директором и пожалел меня? Но то, что он вселил в меня уверенность – бесспорно. Если даже и так, то я счастлив, что учился у настоящего педагога.
          Все любили Анатолия Петровича. Учителя – за обаяние, а мы за добрую душу и талант. Кроме истории он вёл уроки пения. Не очень много песен мы с ним разучили. Но каждую, в меру своих способностей, пели классом так, что не стыдно было бы выступать в любом сельском клубе. Это с его оценки, его слова. А как нестандартно определял он наши «успехи» в пении!

«На рейде большом
Легла тишина,
А море окутал туман.
И берег морской
Целует волна,
И тихо доносит баян…»

          Никто из нас не видел моря, но мы хорошо, в музыкальном и текстовом смысле, разучили эту песню. Он однажды сказал: 
– Сейчас мы споём нашу песню, но с одним новшеством: я буду играть, а вы будете петь, но…с закрытыми глазами.
          Спели, но не можем понять, а почему с закрытыми глазами? А он даёт следующую установку:
– Ребята, прошу вас поступить честно. Снова закройте глаза и пусть каждый, кому виделось море в тумане и женщина с голубым платком за кормой – поднимите руки и ждите моей команды…  Теперь откройте глаза.
Весь класс сидел с поднятыми руками… Он всегда благодарил за хороший ответ или поступок.
– Спасибо. Эту песню вы усвоили.

          На всех торжественных мероприятиях, где должна быть музыка, звучал аккордеон Анатолия Петровича. И когда мы с моим другом Сенькой решили спеть на каком-то «утреннике» модное танго, начинавшееся словами:
«Вспомним годы юные,
Встречали ночи лунные
Мы в нашем парке старом.
Вспомним как под клёнами,
Под кронами зелёными
В ночи звенят гитары…»

          И напели ему мотив, чтобы он подобрал музыку. Незамедлительно последовал ответ:
– В годы моей юности эта мелодия была тоже популярна, а называлось это танго, оно было без слов – «Аргентинка». И тут же, без нашей глупой помощи сыграл и запев, и припев.
          Мы не стали с Сенькой артистами, но всегда, при встречах, вырывалось:
– Таких аккомпаниаторов Бог не каждому посылает…
          О каждом учителе той далёкой школы-десятилетки можно рассказывать часами. И о Владимире Григорьевиче – химике, далеко запенсионного возраста, проводившем на каждом уроке натурные опыты с химреактивами, и посадившем на школьной территории сад-виноградник. И о совсем юной учительнице физкультуры, выпускнице Ленинградского института имени Лесгафта – Майе Дмитриевне Хониной. Да в неё, красавицу, были влюблены почти все мои соученики и я в том числе. Её фото, как подарок, храню бережно до сих пор.
          И теперь, тесно общаясь с учителями, как с читателями-пропагандистами нашей «Боевой литературной газеты», которую редактирую, с грустью смотрю на закомплексованность нынешних педагогов инструкциями, указаниями, дерективами, обязательными отчётами, которые сыплются на них как из рога изобилия. Мои воспитатели не знали такого.

Пути поэта привели
В одну из школ моей земли.
Большая школа номер шесть.
Цветы…во всём порядок есть.
– Скажите, кто у вас завхоз,
Кто тащит на себе весь воз,
Не говоря уж о тележке?
И вот она, в простой одёжке,
Стройна, тонка, за сорок лет,
Из глаз струится тёплый свет,
Но в общем облике – усталость.
–Хозяйство? Э, какая малость!
Отчёты мучают меня,
Куча бумаг день ото дня
Растёт, как будто снежный ком,
Инструкций, планов пятый том
И совещаний всех не счесть
За что нам всем такая «честь» ?
Всё время отдавать бы детям – 
Маринам, Катям, Ваням, Петям.
Красть у детей его грешно
Тем кто и в «рай», и в «гор», и в обл«ОНО».
–Да кто Вы, в самом деле, есть?
–Директор школы номер шесть.
С таким есть номером палата,
Дождутся нашего там брата…

          Заканчивая главу о моей школьной юности, с волнением ловлю себя на том, что главный признак юности в своих воспоминаниях и не вспомнил. О, как мы влюблялись в своих сверстниц! И кто скажет, когда она была твоя первая любовь?! Как обо мне, то я влюбился в первый раз уже в первом классе. А потом ещё и ещё… И каждый раз казалось, что без своего кумира прожить не смогу. Может быть, только я был таким любвеобильным? Ведь все люди разные. Но память о волнующих украшениях моей юности осталась навсегда. Избежим конкретизации сугубо личного явления, название котрому – чистая юношеская любовь…

О, юность школьная, как сказка,
Вдаль улетела, словно дым.
Где ты,родная черноглазка,
Что меня знала молодым?
Уроки в школе – мне награда:
Ведь рядом ты – моя услада,
Глаз отвести с тебя не мог–
Зовут к доске, – а я оглох!
Тебя из школы провожая,
Твой слышал даже лёгкий вздох,
И не зима, а я продрог,
Слова признанья выбирая.
И сам себя ловил на том,
Что с русской речью не знаком.

Мы расставались.Я домой
На крыльях радости летел.
Мать замечала: – «Что с тобой?
От школьных отлучился дел»!
Отшучиваясь неумело,
О чувствах рассказал несмело.
Она смеётся: – «Ах, пострел!
Влюблённым всем такой удел…»
Назавтра отложив тетрадки,
Я думал только лишь о ней.
– «Ночь, пролетай, – просил, – скорей!»
И мчался в школу без оглядки.
Стоял у школьного окна…
Стук сердца – вот идёт она!
.
И кто бы думать мог тогда,
Кто бы такое предсказал,
Что рубиконом навсегда
Нам будет выпускной наш бал?!
У каждого своя дорога,
Хоть общего было так много.
Ровесницы…но старше нас,
Спешат – цветенье только раз!
Я редко в тех местах бываю,
Где в юности жила она.
И в сердце вновь звучит струна
Любовь и боль не умолкают…
Себе твержу я вновь и вновь:
Какое счастье – та любовь!

Первые шаги. Армия.

          Условия и образ жизни моего детства и юности развивали в характере черты самостоятельности. Но одно дело, когда за спиной родители, ограждающие тебя от всевозможных забот, наставляющие на путь истинный. Другое дело, когда во всём должен полагаться исключительно на себя. Только в зрелом возрасте   осмысленно   начинаешь  понимать эту  прозу жизни.
          И вот нам, вчерашним школьникам, пришла пора делать свои первые самостоятельные шаги. Но у мальчишек, я считаю, была ещё одна отдушина, где не надо было думать о хлебе насущном. Трудная, неизвестная,,. но почётная обязанность – отдать долг мужчины-гражданина служению Родине. Служить в рядах Советской Армии.
          Уже был взят на допризывный учёт, прошел медицинское освидетельствование. Признали годным к строевой службе… До призыва ещё целый год. Поработал на другом кирпичном заводе, там, куда отца командировали, опять таки, как директора, навести порядок на производстве. Я здорово удивил там садчиц кирпича умением работать с этими самыми кирпичами. Когда они узнали, что я директорский сынок, а значит, по их мнению – белоручка, то отказались работать со мною. Чуть ли не плакали, показывая мастеру обжига свои побитые ноги:
– Мы  не подопытные животные, чтобы на нас испытывать своё умение кому попало, швыряя нам кирпичи.
          Передо мной вагонетка с кирпичом-сырцом и девчата-садчицы, демонстративно сложившие на груди руки. Мастер и мой напарник дополняли молчаливым присутствием немую сцену. Можно было повернуться и уйти, но я переборол себя:
–Женщины, если я от вас услышу хоть одно замечание по работе, – уйду в тот же момент. Давайте попробуем?
          Да, я ушёл, но значительно позже. Девчата увидев, что я далеко не новичок в этой работе, не словами, а тёплым отношением ко мне извинились за эту сцену…
          А ушёл я по другой причине. Меня свалил, так называемый, фестивальный грипп.
Я уже прощался с жизнью, но превозмог мою первую, которую помнил, болезнь…
	Мы с отцом снова возвратились в Ларино. Отец на прежнюю работу, а я устроился работать на железной дороге. Тот период, длиной больше полугода, я считаю начальным курсом моих жизненных «университетов». На железной дороге строгий порядок. Каждая служба отвечает за свой участок, свою работу. Всё регламентировано, как движение поездов. И пассажирских, и грузовых, между прочим. Я работал в подразделении СЦБ – сигнализация, централизация и блокировка. Ларино – станция узловая. Многопарные воздушные линии связи на столбах шли в три конца от Ларино: до Моспино; до станции Доля, что на пути в Жданов и в Чумаково – пригород Сталино. Это и был наш участок связи. В наши обязанности, кроме того, входило обслуживание стрелочных переводов, световая сигнализация и станционная автоматика. Кроме меня, всю работу выполняли ещё двое. Начальник участка Стадник Виталий Иванович, высокий мужчина, с лицом выражающим уверенность и осведомлённость во всех производственных делах, а помощником у него был маленький, тщедушный, предпенсионного возраста старичок, с неуживчивым характером, но хорошо знавший и выполнявший свою работу – обслуживание стрелочных переводов. И тот и другой – кадровые специалисты, а я – на подхвате. Если куда-то надо было идти устранять неисправность, или повреждение на линии связи – отправляли меня, самого молодого. Железные когти на плечи, моток провода, сумка с инструментом и вперёд. Если что-нибудь привезти издалека – тоже поручали мне. Для таких поездок у меня было специальное разрешение на передвижение по Донецкой железной дороге на любом виде, транспорта, даже на паровозах. Только кочегары награждали работой в пути: лопату в руки и бросай, пацан, уголь в топку. Было даже интересно…
	Заканчивается ноябрь, все сверстники уже в армии проходят курс молодого бойца, а я катаюсь на паровозах. Послали как-то в Мушкетово по делу. Управился. До поезда ещё далеко. Дай, думаю, зайду в военкомат, узнаю ситуацию с призывом. Подхожу к окошку в помещении для посетителей, задаю девушке свой вопрос. Посмотрела на меня и как на пункте пропуска:
– Как ваша фамилия? 
          Называю. Девушка роется в бумагах, находит нужную, замирает с растерянным лицом, на котором просматривается улыбка, извещает:
– Завтра в пять утра вы должны быть в Будённовском райвоенкомате с документами, личными вещами и продуктами питания на три дня. Вот повестка. Распишитесь… И ещё: оденьтесь потеплее.
          Если уж и благодарить её, то только за последний совет: через день выпал обильный снег и резко похолодало. Я с теплом вспоминал ту девушку из военкомата. Три дня до отправки мы мёрзли в сборном пункте. Некоторые в лёгкой осенней одежде…
          Что делать?! Деньги в кармане были. Бегом в мясной ларёк, набираю целую авоську мяса и домой. Сообщаю родителям новость. Реакция спокойная, деловая. Мама приглашает подругу – соседку и вдвоём работают на кухне. Отец извещает водителя нашего ЗиСа об утренней поездке в Будённовку, а я бегаю, созываю гостей на проводы.
	За столом я выслушал массу пожеланий и наставлений, конечно же от фронтовиков. Их-то и было человека три-четыре. А в общем, всё было обыденно и немного грустно. Даже не развеселили  те граммы водки, что разрешили выпить и мне. Впереди была неизвестность.

Как далеки же те года,
Но память, вдруг, всё возвращает.
Мы были молоды тогда
Воспоминанья возбуждают.

Нас – тридцять молодых ребят,
Растерянных и незнакомых
Построили в нестройный ряд
Представили райвоенкому.

Его слова во мне и ныне.
Он чётко, коротко сказал:
– Мужское дело – долг святыне,
Отдать народ вас обязал.

Вам, каждому, большая честь–
Совсем не много, на три года,
Понятие такое есть –
Служить защитником народа!..

          На две тысячи призывников, мёрзнувших на сборном пункте, была одна гармошка. И та – в нашем, «взводе».  Маленький Коля из Красногоровки, изредка, находясь в холодной казарме сборного пункта, разогревал на ней свои пальцы, наигрывая незамысловатые  мелодии. Это заметили, и наш «взвод» поставили во главе длинной колонны. Путь от сборного пункта до станции, по заснеженному Сталино, мы прошли под звуки едва слышной, даже в средине колонны, Колиной двухрядки.
          Трое суток пути, в основном по ночам, и вот мы на западе Украины, в городе Черткове. По пути мы направо и налево раздавали свои съестные припасы, даже ящик консервированной говядины, которую нам выдали в Сталино. Потом жалели очень: на довольствие нас поставили только через день А сначала, по прибытию в часть, нас повели в баню. Обычную армейскую баню. Всё с себя прочь, чистенькие оделись в армейскую форму. И не узнаём друг друга. За пять дней общения, лица присмотрелись и вдруг, в одночасье – тридцать лысых индивидуумов в одинаковых, мешкообразных, зелёных одеждах. Так выглядели мы при первом построении после бани. Потом уже, после полугода службы, военная форма каждым была подогнана под себя и вид был весьма щеголеватый.
          Первое время было особенно трудным. Всё непривычно, всё неестественно. Всё только по команде.
– Подъём!
Не успел полностью  одетым стать в строй за 45 секунд  – следует команда:
 –   Отбой!
 На эту команду временной нормы не было. Улеглись, в напряженности. Снова подъём. Успели все – слава Богу. Дальше строем в заведение, простите, удовлетворить естественные потребности. Потом длительная пробежка. Отставать не смей! Дальше физическая зарядка по особому комплексу упражнений. И снова в казарму. Умылись, привели себя в божеский вид и строиться на завтрак. Всё по команде. Даже самая любимая команда и та звучала грозно: 
 –   Приступить к приёму пищи!
Солдатского пайка не хватало катострофически. Некоторые, не приступая к этому самому «приёму пищи», хватали миски и бежали закрывать «амбразуру» – к окошку на кухню за добавкой. Повара, свои ребята, были очень участливы…
          Курс молодого бойца и «учебку» одолели к концу января. Торжественно, абсолютно без гражданських пап и мам, приняли присягу и разъехались по другим авиационным частям Прикарпатского военного округа. Из нашого учебного взвода остались в Черткове семь человек. С уехавшими я больше никогда не встречался. 
          Одна особенность. Ни в сборном пункте, ни в дороге нам не говорили куда мы едем и какой у нас род войск. И для вас, читатели, я не раскрывал «тайну» до сего момента.
          Чему нас учили? Во первых, владению оружием. За каждым был закреплён автомат ППШ, как правило, повидавший виды в прошедшей войне. Все автоматы выпуска 43-44х годов. Разборка, сборка – на время! Ствол внутри должен блестеть, но от нас этого не требовали. Эти автоматы давно выполнили своё назначение, что было видно даже дилетанту, по следам огненной коррозии  внутри ствола. Один раз бросали гранату, правда не боевую. Без взрывчатки. И один-таки раз постреляли из автомата. Десять выстрелов. Хотите верьте, хотите нет – за три года это была единственная стрельба боевыми патронами. Были ещё случаи, но не контролируемые, без начальства. О них умолчим.
          Всё остальное время изучали материальную часть приводной радиостанции (радиомаяк) и радиотелеграфное дело. Пи - пи - та -та, пи - пи - та – долго звучало, даже во сне по ночам. Я считаю, что мне повезло: к нам в часть пришла новая радиолокационная техника и меня, знакомого с радиоделом ещё на «гражданке»,  перевели осваивать локатор и работать на нём. Позже об этом я расскажу подробнее. Азбуку Морзе толком освоить не успел.
          Чтобы не подумал читатель, что в то время в армии была только муштра, да изнуряющее изучение матчасти, скажу:  при части была приличная библиотека художественной литературы. Желающие, в свободное время, занимались художественной самодеятельностью. Часто проводились встречи с нашими шефами – учениками городского медицинского училища. Спортивные, соревновательные мероприятия были почти как обязанность для каждого подразделения. Ещё в детстве я неплохо бегал длинные дистанции и с этой стороны хорошо себя зарекомендовал. Даже два раза участвовал в окружных соревнованиях.
          Но главное было – боевая служба. Всё остальное –  должно было способствовать развитию личности и армия способствовала этому. Солдат, в последствии гражданин, должен стать полноценным членом общества, ни в чем не уступать людям не прошедшим воинскую службу. Наши командиры всегда заостряли внимание на этом, содействовали нашему развитию. И это не дежурные слова. Позже  я покажу это на конкретном примере
. 	 А вот кормили нас плохо. Особенно с уходом Маршала Жукова с поста министра обороны.  Могу безошибочно привести неизменяемое меню трёхлетней службы: завтрак – толчёнка с двумя кусочками селёдки; кусок чёрного и кусок белого хлеба; чай с двумя кусочками сахара. В обед добавлялся борщ или суп; ужин – повторение завтрака. Летом, когда заканчивалась картошка, было что-то из несъедобных круп и опостылая тушонка. Единственный раз, когда вся часть провожала нас, демобилизованных раньше срока абитуриентов гражданских вузов, нам преподнесли компот и,  вместо сахара – по шоколадке.
        И как бы там ни было – чувства голода, кроме как во время учебки, я не испытывал.
	В процессе изложения своих воспоминаний на бумагу, я столкнулся с определёнными трудностями, в общем-то,  нехарактерной для меня работы. Писать заметки в массовую газету или краткие рассказы в нашу миниатюрную «Боевую литературную газету» – намного легче. Здесь же, излагаемое не соответствует ни одному литературному жанру. Описываемые события разделяют годы. Литературные герои, а точнее – живые люди, бывшие рядом со мной, возникают и уходят как картинки в калейдоскопе. В отличие от картинок, которые невозможно запомнить, люди остаются в  памяти . Человек, однако, не электронное запоминающее устройство, – что-то забывается, что-то умышленно не воспроизводится. Ведь надо учитывать и сущность читателя – ему должно быть интересно: а что будет дальше? Вот и приходится делать литературные отступления, подобные этому, чтобы возвратиться к забытому  герою. Иногда плохое настроение протестует против детального изложения воспоминаний и на бумагу ложатся только штрихи.
	Но через некоторое время упрекаешь себя: ты же пишешь о времени, о событиях, а главное – о людях. Как же можно не вспомнить о них, достойних тёплой, светлой памяти! Приходится возвращаться, отдавать должное. И эта непоследовательность побуждает перестраиваться, нарушать хронологию, приобщать читателя к роли собеседника с автором. Как это будет восприниматься – я не знаю У меня даже мысли нет приблизиться к маститым авторам. Как будет – так и будет. И ещё – фактор времени. Надо успеть…
          Скажу откровенно: я благодарен судьбе. Отслужив срочную службу в Советской Армии, убеждён: никакие учебные заведения со службой сравнить нельзя. Служба из юноши делает мужчину и даёт путёвку в новый период жизни.

Уметь и мочь – итог ученья,
Уверенно стою в строю.
И никакого послабленья –
Я сам себя не узнаю.

Я оператор у экрана.
Посадочный локатор – дом.
В одном лице – спец и охрана,
У взлётной полосы я в нём.

Мгновенья капают звеня,
И день и ночь идут полёты.
Друзями стали для меня
На МиГ-семнадцатых пилоты.

Средь них и те, кто воевал,
Врага в Берлине добивая;
И кто вчера на крылья встал,
Высоты неба покоряя.

Все летчики чуть суеверны:
Бог знает как ты там летаешь,
Но обязательно, примерно,
Всем покажи, – как ты сажаешь.

Посадка – сложный элемент.
В сто крат, коль видимости – ноль.
Для всех ответственный момент,
Неважно, чья главнее роль!

Команды чёткие давать
С земли обязан оператор.
Их лётчик должен выполнять –
Его глаза теперь – локатор.


          Удивительные люди – военные летчики, – мужественная, настоящая элита армии, общества. Мне выпала честь общаться со многими из них на протяжении моей срочной службы в Советской Армии. Рассказывая о сослуживцах, считаю долгом и большой честью, коротко, рассказать об одном замечательном человеке, лётчике, образ котрого достоин стать героем большого литературного произведения.
          Было время перехода винтовой авиации на реактивную тягу. Совсем другая техника, возросшие скорости, а люди-то всё те же… Наша истребительная авиадивизия уже освоила первые реактивне МиГи, более того – успешно на них применяла свой боевой опыт в Корее. В то время советские асы имели за плечами колоссальный боевой опыт Великой Отечественной Войны, но уже половину лётного состава насчитывала послевоенная молодежь, та, что дала нам Гагарина и других советских космонавтов. Общался  с летчиками я, в основном, по радио, но были и личные встречи. О некоторых из них мне не терпится рассказать сейчас, но сначала небольшое, необходимое отступление.
          Миг - 17, бывшие тогда на вооружении, ещё не имели бортовой системы «слепой» посадки. Как временный выход, была срочно разработана и принята на вооружение наземная радиолокационная система посадки, в которой оператор посадочного радиолокатора давал команды лётчику, чтобы тот точно, по курсу и линии снижения – глиссаде, вышел из полёта на взлётно-посадочную полосу.
Мне повезло: я – радиолюбитель, удовлетворял требования к оператору посадки в техническом аспекте. А о тонкостях действий пилота при посадке нам рассказывали сами лётчики.
Более того:  один раз, мы – три оператора, по очереди, как пассажиры, прокатились на маленьком ЯК - 12 с заходом на посадку, чтобы хоть как-то, сидя в кабине тихоходного  самолётика приобщиться к сути дела. А, впрочем, бесполезно: всё равно, что по книжке научиться управлять самолетом.
          Тогда летчики-истребители летали очень много. На аэродроме базировались три полка, а это около сотни самолётов. И всем летчикам надо было летать, чтобы всегда быть в форме. Есть сравнение: как скрипачу нужны ежедневные упражнения в игре, так и летчик должен летать как можно чаще. И ежедневные полёты днём, ночью, а особенно в утренние и вечерние сумерки – наиболее сложное время суток для полётов,  проводились чётко по расписанию, как приём пищи в столовой. Проблем с горючим не было, да и желание летать не отнимешь. Мы привыкли к сплошному авиационному гулу: наш локатор располагался около середины взлётно-посадочной полосы (ВПП), вего в 75-ти метрах от её осевой линии. За три года службы мы – расчёт посадочного радиолокатора, не допустили ни одного ЧП, где была бы наша оплошность. Прошли годы, а я с гордостью вспоминаю то время, отданное служению Родине. Время, давшее мне счастливую возможность общаться с замечательными людьми.
          Как у оператора посадки у меня был один недостаток. Школу-десятилетку я закончил  с украинским языком обучения и на русском, принятом в авиации, говорил с небольшим акцентом. Летчики знали меня по этому признаку и мне не надо было даже называть свой позывной.
          Однажды к нам, в наше расположение, приехала целая делегация лётного состава, убедиться в надёжности и возможностях системы посадки, и заодно  познакомиться с личным составом нашего расчета. Их интерес понять легко: посадка – важнейший компонент полёта, а кто помогает им её совершать? Мы уж старались, как могли. Конечно же, из-за большого уважения к таким гостям, да и самим не ударить бы в грязь лицом.
– А кто из вас – «тры»? – Спросил высокого роста летчик в кожаной лётной куртке. Вопрос-то странный и неожиданный. Потребовалось разъяснение и меня, обладателя донецкого суржика, представили этому офицеру.
– Молодец. Я тебе доверяю.
Я совсем растерялся и просто, по-граждански, ответил:
– Спасибо.
          Уже позже я узнал, что благодарил меня командир лётного полка полковник Литвиненко. Легендарная личность! Мало кто знал о его военных подвигах, сам он, как все настоящие фронтовики, не страдал возвеличиванием свого «Я». И если есть такое понятие: непоказная скромность – так это была его отличительная     черта. Если уж заходили разговоры о военных событиях, то из его уст слушатели знали одно: да, он там был…
	Звание Героя Советского Союза летчикам- истребителям присваивали, как правило, за 25 сбитых фашистских самолётов. Литвиненко получил это звание за 17 воздушных побед. Громил фашистов, управляя не истребителем, а … воздушным «танком», самолетом-штурмовиком ИЛ - 2. Воздушные бои – это была его «побочная» работа, а основная – удары по наземным позициям противника и его технике. Об этом он тоже не распространялся. Я не встречал в своей  жизни более простого, скромного человека, дававшего собеседнику возможность чувствовать себя равным в разговоре с ним… Герой Советского Союза!.. Высокого роста, худощавый, чуть сутуловатый. Внимательный, но не «пронизывающий» взгляд. Речь его была отрывистой, но не громкой. И в то же время каждая реплика несла уверенность в сказанном. Какой жизненный опыт надо было иметь, чтобы каждая фраза вызывала уважение и доверие! А было ему тогда под 40 лет, не больше. Молодые лётчики боготворили его, но при нём не делали и намёков на его высокий авторитет. И в этом тоже была его заслуга. В компании боевых товарищей ни чем не выделялся, разве что ростом. Любил юмор, отпускал забавные, не острые шутки.
          Я был дежурным по штабу полка и стал невольным слушателем разговора между лётчиками. А суть разговора сводилась к тому, что некоторым из них было предложено переучиваться на другой профиль лётной специальности – стать вертолётчиками. До этого вертолёты в войсках только-только начали применяться. Но лётчиков истребительной авиации такая перспектива крепко била по самолюбию. Пропадает имидж «крылатого» человека…
          В беседе выделяется размеренный голос Литвиненка:
 – Всё понятно. Вертолёт отличная машина. Где захотел, там и сел.. Одно не понятно: зачем вертолётчикам парашют?
Нет, смеха не было. Были вопросительные взгляды. До такого вопроса мало кто додумывался: ведь выпрыгнуть или катапультироваться с вертолёта не позволяют винты. Изрубят в воздухе…
          Другой забавный случай, напрямую связанный с Литвиненко, я наблюдал на втором году моей службы, летом. В то время начальники политотделов авиадивизий не были лётчиками, не числились в лётном составе. Это угнетало высоких замполитов: они во всём должны быть примером! Однажды в дивизию приехали с плановой проверкой высокие гости из Москвы. Рано утром и наше, и приезжее начальство уже были на аэродроме. Перед полётами, как и положено, в небо поднялся самолёт-разведчик погоды. Разведал – погода отличная, видимость сто на сто, как любили говорить лётчики. Мне выпала очередь сбегать за завтраком для нашего расчёта на командный пункт (КП), куда нам его привозили. Иду по рулёжной дорожке и вдруг, сзади, как удар грома, звук реактивного двигателя. Поварачиваюсь и… падаю прямо на рулёжку. В пяти метрах над нею проносится спарка (двухместный самолёт) МиГ-15. Обдаёт меня горячим воздухом, а перед КП делает крутую восходящую «горку», потом «бочку» с левым вращением вокруг оси несколько раз, и разведчик погоды заходит на посадку. Прихожу в себя и, себе же, в восторге:
 –   Во! Показал москвичам класс!
          Самолет заруливает на стоянку, а к нему мчит санитарная машина. Я уже рядом, остановился в недоумении. На спарке открываются фонари, с места второго пилота аккуратно поднимается Литвиненко, прыгает на плоскость и дальше, по молодецки, на землю. С передней кабины медики извлекают… начальника политотдела дивизии с обильными следами рвотного эффекта… Что было дальше – я не видел, но на следующий день герои оживленных гарнизонных обсуждений – два полковника, стали подполковниками. Но служить вместе продолжали по-прежнему. Каждый в своей должности. 
          Через год, в один и тот же день, оба стали полковниками вновь. По моим скудным наблюдениям и общениям с офицерами я знал, что ни командир полка, ни начальник политотдела зло друг на друга не держали. Да и в том случае они действовали по дружескому согласию. Ну не получилось красиво «покататься»…
          Поэтами, говорят, рождаются. Можно оспорить. А вот «Рождённый ползать, летать не может…» – это уж точно…
          Кто, и какими были мои сослуживцы?
          На третьем году моей службы к нам приставили троих лётчиков, по причинам ухудшения здоровья отстранённых от лётной работы. Мы, операторы посадочного радиолокатора, доводили командами самолёты на посадку до дальней приводной радиостанции – радиомаяка, а последние четыре километра, самые ответственные в процессе посадки, брали на себя бывшие лётчики, теперь уже руководители  посадки. Рабочие места у нас были рядом, у каждого свой экран. Скажу сразу – один из них, капитан по званию, не летал на реактивних самолётах. Дожидавшийся со дня на день выхода на пенсию, он за экран локатора никогда не садился. Своё он отлетал ещё в Великую Отечественную Войну командиром на бомбардировщике ПЕ-2. Нам он полностью передоверил свою функцию руководителя посадки и, чтобы не отстраняться от нас, рассказывал захватывающие боевые истории. Мы были благодарны ему и за то, и за другое. 
Вторым офицером-руководителем посадки был молоденький лейтенант Юрьев, мой земляк, донбасский парень. В одном из полётов его чуть не погубили камни в почках. Как он посадил своего МиГ-а, он и сам удивлялся. И его лётная карьера закончилась с той посадкой. На стоянку самолёт заруливал уже другой лётчик.
	 Когда Юрьев заступал на дежурство, наша служба преображалась. Он бесконечно сыпал нам анекдоты, рассказывал о смешных историях, случавшихся в гарнизонном женсовете (было такое общественное образование), где председателем была его жена, и даже гарнизонные сплетни. Между нами было полное доверие. Одна особенность, а если точнее – характерная черта лейтенанта Юрьева: в любых его высказываниях  присутствовала, если и не доля, то частичка юмора. В дополнение, он, как и я, был радиолюбителем. С ним было легко. 
          Средним по возрасту между офицерами был капитан Чунаев. Участвовал в последних боях, управляя малоизвестным для нас американским истребителем «Кобра». По словам Чунаева – самолёт так себе, но с неповторимой конструктивной особенностью: пилот садился в него, открывая боковую дверцу, как в  автомобиль. В мирное время летал на наших МиГ-ах. Не повезло: на предельной высоте для МиГ-17го –  12 тысяч метров, резко разгерметизировалась кабина. Полопались ушные перепонки. Только докладывал о случившемся, а слышать ответы уже не мог. Руководитель полётов – умница! Всем, кто летал в пилотажных зонах дал команду не приближаться к аэродрому, остановил все взлёты. Чунаев посадил, сам дорулил до стоянки, сам покинул, навсегда, кабину самолёта. Меня всегда поражало спокойствие этого человека. Никогда не повысит голоса, даже в сложных ситуациях, каких летчикам не занимать. Слух ему немного восстановили. Но и в личной жизни ему не повезло. Его жена вдруг заболела непонятной нам болезнью: без втугую облегающей прорезиненной одежды – скафандра по сути, она была никакая. А дома двое малышей. Все тяготы капитан воспринимал как крест божий, выкладывался как мог. Особенно трудно было ему когда жена ложилась в больницу. И с Юрьевым и, особенно, с Чунаевым мы, невзирая на различный статус и возраст, крепко дружили. 
          Когда Чунаеву было совсем невмоготу, а надо быть на аэродроме, я, как старший по должности, уезжал в город «по делам» … быть нянькой у его детей. По его возвращению домой, любым способом мчался на аэродром! Капитана Чунаева я никогда не видел без книги в руках. Наверное, чтение для него было отдушиной в его непростой жизни…
          Мы редко общались с дивизионным начальником медслужбы. Только тогда, когда он проверял санитарное состояние в казарменном помещении. Если говорят о человеке, что он чистюля, то о капитане Завадском такого определения было бы очень мало. Он был как картинка! И лицо, и руки, и идеально сидящая на нём форма. Соберёт нас в казарме, к каждому «салаге» обращается на «Вы» и читает нам маленькую просветительную лекцию:
– Ноги с мылом тщательно мойте каждый день. Потом прополощите в слегка солёной воде, не вытирайте, пусть просохнут и только потом обувайте сапоги (очень многие солдаты страдали грибковыми заболеваниями).
– За лицо браться руками – Боже упаси!
Наставлял он. А предостережение нам, не дай Бог, потенциальным алкоголикам, я помню и сейчас:
– Выпили водку – ни в коем случае не запивайте пивом.
          И рассказывает, как медик, какой опасности мы, в таком случае, подвергаем свой организм. А расхожая присказка: «водка без пива – деньги на ветер», – не для меня. Хотя, и тем и другим не злоупотребляю.
          У Лермонтова в «Бородино» есть краткая характеристика военачальника:
«Полковник наш рождён был хватом,
Слуга царю, отец солдатам…»
          Командир нашего отдельного радио-светодивизиона служил Родине, а солдатам, точно, был отцом. Подполковник Осипенко… Какая разношерстная публика была под его началом. И грамотные, «продвинутые» дончане, и ростовчане, и  непонимающие толком руского языка, уроженцы Закавказья, и такие же, к нашему удивлению, выходцы из некоторых поволжских республик. Всех надо было наставить на путь истинный, не задевая узконационального самолюбия. Он прошёл всю войну, но никогда не рассказывал о боевых моментах. По натуре он не был лермонтовским хватом, ему была присуща спокойная, отеческая забота о подчиненных и, в то же время, строгая требовательность к ним. Ещё он отличался хозяйственными наклонностями. В казарме всё блистало, кровати стояли как на параде, вокруг территории везде чистота. Не то что окурка – брошенную спичку на земле не увидишь.
          Однажды прибыл к нам на локатор и решил заглянуть в наш инструментальный ящик. Увидел лежащие кучкой напильники и давай нас чихвостить:
– Инструмент должен лежать на своём месте, каждый по отдельности. А так он тупится, если трётся друг о друга в такой куче. Сделать из доски вырезы для каждого напильника!
          Мы о такой бережливости и не подозревали. А однажды на построении вызвал меня из строя отчитать за какое-то упущение. Я тогда уже имел звание – младший сержант и должность:  помощник командира взвода (помкомвзвода ).
          Выхожу, поворот на 180 градусов. Начинает отчитывать и остановился. Смотрит на меня, наполняется гневом:
–  Почему на погонах нет лычек?
          Я в ефрейторах проходил целый год без лычки, он не замечал, а я и не стремился отличаться. Была присказка: «хохол без лычки – что ноль без палочки». Вру ему:
– Товарищ подполковник, не успел.
          Наказан бы весь коллектив:
– Всем, вольно. А ты сей миг пришей лычки и тогда продолжим розговор.
          С такой скоростью я и подворотничок никогда не пришивал…
          При любой возможности Осипенко втолковывал нам:
– Армия располагает многими новшествами в технике. Присматривайтесь, вникайте, впитывайте. В гражданской жизни это, ой как, пригодится!
          Ушёл наш батя на пенсию за полгода до моей демобилизации. Он один из тех, память о которых остаётся на всю жизнь!
          О, мои сослуживцы, разделявшие со мной срочную службу, прелесть нашего армейского бытия, нашей неординарной роли в большом перечне армейских специальностей! Где вы теперь? Живы ли? Только о двух из них, чтобы не утомлять читателя, расскажу очень коротко. Их, ребят моего призыва, обучали новой армейской специальности оператора-радиомеханика посадочного радиолокатора в сибирском городе Канске. И они, сибиряки, прибыли в Прикарпатье на втором году службы. Как тяжело они, привыкшие к жёсткому сибирскому климату, переносили влажный климат Прикарпатья! Постоянно слегка болели, находясь, однако, на ногах, и кляли осенне-зимне-весеннюю распутицу и предгорные туманы!
          Серёжа Бабушок – белорус по происхождению, был старше всех нас. На два или три года у него была отсрочка от призыва. В уральском городе Серове у него была семья – жена по имени Муза и дочурка. С какой теплотой он рассказывал о них, как страдал от разлуки! А мы, юнцы, вбирали ту теплоту, как будто она предназначалась нам. Сергей снисходительно относился к нашим слабостям и промахам, делал вид, что не стоит брать мелочи близко к сердцу. Товарищ он был отменный и надёжный в работе. Это качество у нас очень ценилось.
          Славик Наумов был слеплен из другого теста. Любознательность из него так и пёрла. И в вопросах техники, и в дебрях житейской паутины. Он о каждом из нас знал всё или почти всё. Но не выпытывал, а как-то, отвечая взаимностью, поощрял откровения сослуживцев. Как его призвали служить, да ещё на такую специальность, требующую напряженого внимания у экрана локатора, когда он носил очки минус шесть!? Ума не приложу! Была у Славика одна «слабость» которую он непроизвольно привил и мне. Его стараниями настольной книгой в локаторе был шедевр Ильфа и Петрова. При каждом подходящем моменте в разговорах, Славик цитировал, почти дословно, выражения из «Двенадцати стульев» или «Золотого телёнка». Серёжа со Славиком крепко дружили, но и от нас не дистанцировались. И напрасно они, как и все «дембели», вычёркивали дни приближающие заветный день приказа о демобилизации. Благодаря нашему «бате», подполковнику Осипенко,  я стал слушателем подготовительных курсов, демобилизовался раньше и стал уже студентом первого курса Таганрогского радиотехнического института, а они только к маю следующего года сменили обмундирование на гражданскую одежду. Всему виной был Карибский кризис, а точнее те, кто его породил…
          Заканчивая свои армейские воспоминания, грех не вспомнить событие всколыхнувшее мир.
          Ранняя весна, полётов сегодня нет, греет солнышко а мы, сняв гимнастёрки гоняем мяч возле взлётно-посадочной полосы. На всю громкость включили вещательный радиоприёмник. Настроение поднимает приятная музыка. Не обратили внимание за перепасовкой мяча, когда музыка умолкла. И вдруг голос Левитана. Каждый знал, что легендарный диктор появляется в эфире только по особым случаям. И вдруг Левитан, в такое «неурочное» время. Все замерли, приямо скажу,  в тревоге. Не ручаюсь за дословную точность, но прозвучало:
– Говорит Москва!
          Мороз по коже…
– Работают все радиостанции Советского Союза!
          Кто-то сказал:
– Братцы, хана!
          А Левитан, однако, с торжественными нотками, продолжает:
– Сегодня, 12 апреля в Советском Союзе произведён успешный запуск космического корабля с гражданином Союза Советских Социалистических Республик, старшим лейтенантом Юрием Алексеевичем Гагариным!
          Я пишу эти… Да простит меня мой собеседник – читатель, но слёзы радости, а может быть и обиды за Гагарина, прожившего так мало, заставили положить ручку и выйти на улицу выкурить очередную сигарету…
          Успокоился. Отметил, что окончание рассказа о воинской службе отвечает литературным канонам, взял снова ручку, положил лист чистой бумаги, и с Богом, – о новой странице жизни. Но какая-то неудовлетворенность, всё таки, вызывает сомнения:
          Сложится ли у читателя полное представление о нашей службе, насыщенной трудностями и романтикой? Прости, читатель!
          Я дополню эту главу ещё одним эпизодом, в достоверности которого я клянусь.

Приказ с КП, как приговор:
– Цель к нам. В квадрате сорок восемь.
Включить локаторный обзор.
Ноль первый. Он посадку просит.

Над полосой висит туман.
Над ним сплошные облака.
Глазами впился я в экран,
А вот и метка «ястребка».

–   Ноль первый, вижу вас – «Алдан».
Посадочный – сто девяносто.
На полосе у нас туман.
Вам на глиссаду ниже, на сто.

– Снижаюсь. Понял.
– Вправо пять.Крен двадцать.
Влево пять.
На курсе. Так держать.

 –  Вас понял. Ближний прохожу.
Снижаюсь. Вижу полосу!
– Чуть перелёт. По курсу – точно.
– Спасибо. Выручил, мой друг!
Благодарю тебя сердечно.

Фу! Сел. Я к креслу намертво прирос,
Не выйду из оцепененья.
А где-то там стучит вопрос:
К чему такие отношенья?

По рации опять приказ:
Локатор можно отключить.
И прямо, срочно, вот сей час,
Сажавшему в КП прибыть.

Я в гимнастёрке нараспашку
Бегу, хоть зайца догоняй.
Неужто сделал я промашку?
Готовлюсь принять нагоняй.

Вот вижу группу офицеров.
Как странно на меня глядят!
Как будто в прорези прицелов,
Ну что же от меня хотят?!

Перехожу на строевой
И, по уставу, доложил
(А от волненья сам не свой!):
– Сержант такой-то прибыл.

От группы вышел генерал
(Каким чутьём его узнал?).
– Так это ты меня сажал?
–  Ноль первый Вы? Да, я сажал.

–Ай, молодец сержант…хотя,
Сегодня же отдать приказ
(Теперь на «Вы», и не шутя),
Чтоб в звании повысить Вас.

И что сказать в ответ я мог,
Что от бойца ждал генерал?
Что отдаю Отчизне долг?
Я миг подумал и сказал:

– Отец мой всю прошел войну,
Ушел сержантом он в запас.
Меня родные не поймут, –
Мне скажут: выскочка у нас.

–  Я честь тогда отцу отдам.
И руку приложил к картузу.
А я, себя не помня сам:
– Служу Советскому Союзу!

«Мечты, мечты, где ваша сладость?..»

          Учеба на дневном отделении института мне давалась с трудом. Сказался большой перерыв в «учебной деятельности», сумасшедшая загруженность общеобразовательными предметами и, самое главное: убийственные бытовые условия. Были и другие факторы, отрицательно сказавшиеся на учёбе, но, к удивлению, положительно повлиявшие на расширение моего кругозора. В то время существовала практика посылать студентов на осенние уборочные сельскохозяйственные работы в колхозы и совхозы области. И нам выпала такая честь. Станица Обливская, на севере Ростовской области, встретила нас приветливо. Всю нашу учебную группу отправили в какое-то отделение совхоза, на дальний хутор. И мы сразу же включились в работу. Не буду рассказывать о многообразии сельхозработ, нам молодым, здоровым ребятам, не белоручкам – всё было по плечу. Жили по квартирам у гостеприимных хозяев, питались в большой палатке, где была и кухня. Пищу нам готовили три женщины-казачки. Как-то они попросили одного из нас себе в помощь: быть истопником большой кухонной печки-буржуйки. Не женское это дело. Выбор пал на меня. Признаюсь, я был счастлив и не потому, что физически работа на кухне была легче, чем изнурительные будни в поле. Я услышал то, что до того никогда не слышал и, наверное, уже не услышу. Женщины за работой пели бесконечные казацкие песни! Не те, бравурные, с оттенком грусти, песни донских казаков-мужчин, а женские, подчас горестные песни казачек, ждущих своих любимых, ушедших в поход или на войну. Заготавливая дрова, поддерживая огонь в печке, я с упоением слушал настоящий голос народа. И надо отметить: казачки пели хорошо, фальши я не помню. Они пели не для меня, казацкая песня сопровождала их всю жизнь, она была подспорьем в нелёгкой судьбе русского человека. Мне не хватало ума записать на бумагу хоть что-то из услышанного. Для себя… Сохранилось ли это богатство в народе, передалось ли в наследство, не затмил ли компьютер живое русское слово?

          С приходом ребят, выражаясь по военному – на приём пищи, песни прекращались и женщины-кухарки становились заботливыми официантками. Непринуждённое, задушевное пение, из нашей группы в тридцать человек, слушал я один. Один – обладатель такой высокой награды!
          К одной из женщин прибегал иногда сын, смышлёный пацан лет 12-14ти. С ним всегда была охотничья собака, гладкошерстная, белая с чёрными пятнами. Я не знаток, и породу собаки назвать не могу. Как-то, само собой, возник разговор об охоте и мама того мальчика сообщила, что её муж – охотник, только ему сейчас не до охоты. Уборочная страда… Я рассказал о своей юношеской увлечённости охотой. На следующий день, к вечеру, женщина пригласила меня к себе домой, познокомила с мужем. Итог нашего общения был неожиданным: мне вручили отличное,  12-го калибра ружьё-тулку и как проводника и напарника приставили сына, если не изменяет память, – Колю. Он был вооружён одностволкой 16-го калибра. Но самое главное – с нами была обученная, самая нстоящая охотничья собака. Забегая вперед, с восхищением отмечу – как она становилась в стойку!
          Бежит впереди нас в высокой степной траве и, вдруг, замирает. Не просто останавливается,  а застывает в том положении движения, как только зафиксировала дичь. Морда в направлении дичи, хвост не шелохнётся и поднятая нога тоже недвижима. Куропатки, а их в донских степях было видимо-невидимо, учуяв зверя, тоже замирали.
          Мы с Колей брали ружья на изготовку, собака делала прыжок, птицы с шумом взлетали и наступала наша очередь. Четвероногая помощница незамедлительно вылавливала подранков, исправно подносила птицу нам и бросалась на новые поиски. У неё было всё на учёте. 
          А студенты, дополнительно к каждому завтраку получали, нахваливая охотников, настоящую дичь.
          Целый месяц оторванный от учёбы, мы были на селе. Работа оплачивалась: каждый получил больше сотни рублей, сумму на то время весьма значительную. Староста группы «осчастливил» и меня, выделив ровно… три рубля. Я же не махал до седьмого пота вилами. Но я приобрёл то, что недоступно было другим, что не измерить никакими деньгами.
          На втором курсе, осенью, опять были выезды в село, но ярких воспоминаний они не оставили. За исключением моей демонстрации умения верховой езды. Лошадь-то была необъезженная и я очутился на земле, упав, почему-то, на спину. Раны долго заживали. Какое же это «яркое» воспоминание, когда было очень больно…
          Месяц оторванный от занятий, уплотнивший их продолжение, не способствовал, наряду с другими причинами, успешной учёбе. К тому же, полное безденежье угнетало. У отца я не мог просить помощи. На то время он работал рядовым бухгалтером в Ворошиловградской области, у мамы работы не было, а ещё на шее двое детишек-школьнков.. Институт предоставлял общежитие студентам  при наличии справки от родителей, отражающей, что обеспечение каждого члена семьи не превышало 30 рублей. У нас было 32 рубля каждому. Весь первуй курс мы с приятелем скитались по частным квартирам. За год сменили несколько жилищ. С одной квартиры ушли – заели клопы; с другой – из-за постоянных претензий – много «жгём» света. Единственную лампочку на 60 ватт, над письменным столом, хазяйка попыталась заменить на менее мощную. Лампа стрельнула у неё в руках и она указала нам на дверь. Потом было «общежитие» на 6 коек у армян-стариков. Никаких взаимных претензий с хозяевами не было, но на остальных четырёх койках располагались студенты-старшекурсники. Наша комната на шестерых была похожа на дом свиданий, в хорошем смысле. К ребятам приходили гости и часто уходили далеко заполночь. И была ещё одна особенность – часы. Несколько старинных маятниковых часов. С боем.  Некоторые торжественно отбивали каждую четверть часа. Другие – только целый час, соответствующим числом ударов наполняли нашу комнату. Да если бы все часы работали синхронно! То были бы 15-минутные перерывы. Но в часах, как и в людях, есть своя индивидуальность. Перезвон длился круглые сутки. Сбежали и от гостеприимных армян.
          На следующей квартире, даже при одной койке на двоих, и одному письменному столику, нас всё устраивало. Первые две недели. Хозяйка, молодая женщина, жившая с сыном в однокомнатной квартире и приютившая нас, сначала намёками, а потом и открыто предложила мне, а потом и напарнику, вместо денег платить «любовью». Небывалый, невероятный случай! Даже обещала подкармливать. Заманчиво!? Мы пожелали ей удачи. Была ещё пара квартир, не стоящих упоминания.
          Откровенно говоря, не жить, а просто существовать было трудно. Питание было скудным. Чувство голода не покидало нас, бессребренников, ни на одну минуту. Выручала студенческая столовая. Подслащённый чай, который посетители наливали в стаканы сами до отмеченного уровня (не больше!), стоил копейки. Два стакана чая и за стол. А там, в мисках, был бесплатный хлеб! Стыдно было заглатывать куски хлеба на виду, у столовских работников. Голод – не тётка. И они, наверное, понимали нас.
          Начиналась зима 1962-1963го года. До весны кое-как дотянули. У меня за год было два «хвоста». У напарника, звали его Владимиром – ровно столько же. К зимней сессии на втором курсе нас не допустили. Ректор института предложил нам перейти на заочную форму обучения и тут же вручил академические справки подтверждающие наши «успехи» в обучении.
          Работу я нашёл быстро на номерном заводе. Завод работал на «оборонку». Весь Таганрог знал, какую продукцию выпускало это предприятие, а вот шпионы, наверное, мучились в догадках. Из-за этого секрета я целый месяц ждал результата проверки на лояльность по линии КГБ. Наконец проверка закончилась, лист автобиографии подшит в личное дело. Пункты – не был; не привлекался – подтверждены. Свой в доску! Теперь я буду наладчиком радиоаппаратуры. Слово «радио» сопутствовало моему существованию.
          Но в первый же рабочий день проглотил горькую пилюлю разочарования. Заводят меня в цех, где я не вижу и признаков радиоаппаратуры, подводят к длинному ленточному конвейеру.
– Вот это твоё рабочее место. Вот твой рабочий инструмент. Механическая отвёртка. Нажимаешь на ручку – она вертится на закручивание. Переключаешь движок – на откручивание. По конвейеру движутся собранные телевизионные стабилизаторы напряжения – ТСН-170. Их надо прикрепить к пластмассовому  основанию четырьмя винтами. Вот слева основания, вот перед тобой винты. А потом накрыть вот этой пластмассовой крышкой, закрепить её, так же, четырьмя винтами и пусть стабилизатор катится дальше. Всё понял?
–Я же оформлялся как наладчик радиоаппаратуры!
          Безучастный ответ:
– Отдел кадров направил тебя  в цех ширпотреба. Дорогу к кадровикам знаешь. А теперь – вперед. 
          Что делать? Жить-то надо. Кушать надо. Квартировать за что-то надо. Смирился.
          Простое дело: закрутить винт. Но а если кадмированный винт задирает мягкую силуминовую резьбу, то и не выкрутить назад, и не закрутить дальше винт невозможно. Опытные рабочие, по секрету, советуют: 
– Да что ты мучаешься с этим винтом, бери подставку, молоток и аккуратно, чтобы не разбить пласмассу – два удара и винт на месте. Но чтобы никто не видел!
          Я возразил, что открутить такой винт, в случае ремонта, будет невозможно.Сотрудники улыбались и отходили. Как правило, к обеденному перерыву возле меня скапливались несколько незакрученных стабилизаторов, а к концу смены их количество ещё увеличивалось. Заканчивал я работу позже всех.
          Кто работал возле непрерывно-движущегося конвейера, тот знает цену этому «обезьяньему» труду. Мысль: «успею – не успею», – постоянно преследовала меня. Даже сны стали однообразными: движущийся конвейер и незакручивающиеся винты. И так  – полгода…
          Но есть же, всё таки, справедливость! На заводе открыли новый цех по производству гидро-аккустической аппаратуры для подводных лодок. Меня, страдальца, торжественно перевели на участок сборки чудо-аппаратов. Началась новая страница моей жизни.
          А в обычной, человеческой жизни я открыл не страницу, а новый том, большого многотомного собрания. Наверное, для больших качественных изменений должны созреть, сформироваться определённые условия, ступенька присущая всему живому. Мне шел 23 год…

Судьба незавидная ищет того,
Кто чётко не видит пути своего.
Что счастье – на блюдце с каймой голубой,
Что всё образуется само собой.
Ведь мелочи жизни решались легко,
А трудности были там… там… далеко.
Мечтателя жёстский удар подстерёг.
И вот безрассудства плачевный итог:
От ног, содрогаясь, уходит земля,
Мечты разлетелись в леса и поля…
Но память о счастье ещё не забыта.
Стою у разбитого ленью корыта…
И новые беды свалила судьба.
Тогда и доходит: что жизнь – есть борьба.
Себя ненавидел, на общество зол…
Теперь уж в атаку за счастьем пошёл
И верил в победу. Но поезд ушёл…

Мы

          Всегда, какие бы то ни были  эпохальные (не возвеличить бы!) события, им предшествует какое-то незначительное, на первый взгляд, действие, служащее отправной точкой для значительных перемен. И я не испытал исключения из этого правила. 
          С  жильём в Таганроге для иногородних всегда было туго. После описанной уже квартирной «одиссеи», я сменил ещё два адреса и жил один у какой-то бабушки, в старой части города. С видом на море, но со средневековыми удобствами. Та, старинная часть Таганрога, в народе носит необъяснимое название – Бугудония. В прежние годы там находили укрытие контрабандисты и располагались рыбацкие артели, как законные предприятия, так и браконьеры. Да разве мог кто между ними провести черту?! И как следствие: рыба в Таганроге была в каждом, даже бедном, доме.
          Я дружил с моим сокурсником, флегматичным, добродушным человеком, крымчанином Валентином Рудневым. Он знал обо мне много, в частности, о месте моей военной службы. И вот однажды в разговоре обращается он ко мне с просьбой –  не смогу ли я подойти к нему на квартиру:
– У хозяйки дочь заканчивает пединститут и уже известно: по распределению будет работать в городе где ты служил. Чертков кажется?
– Да. А что они хотят узнать?
          Можно было и не спрашивать.
 –  Ну, как не понять! Как туда ехать, какие там люди, какие условия жизни.Женщины ведь, им всё надо знать.
          Прихожу, познакомились и как перед школьной доской начинаю излагать:
– Город Чертков находится в Тернопольской области, уютный, компактный городишко. Там и при мне выкуривали бандеровцев, но теперь всё спокойно, народ приветливый.
          Смотрят на меня круглыми глазами и Татьяна, ещё студентка, неуверенно шепчет:
– А мне сказали, Чертково в Ростовской, в нашей области…
Теперь и я стал в тупик. Заметил разнозвучие в названиях, но разобраться попросил Валентина.
          Достали с книжной полки миниатюрный атлас мира. Нашли это Чертково. Действительно, на самом севере Ростовской области, на самой границе с Украиной. Татьяна уточняет, что Чертково это районный центр, а направление в соседнее с ним село Маньково. Последнего на карте не было. А вот тот атлас, с карандашной отметкой под Чертково, до сих пор у нас. Не правда ли, читатель, странный переход:  я – она – у нас? Забегая вперёд, я скажу, что это и была та отправная точка в жизни, после которой говорят: мы, у нас.
          Сначала непроизвольные, потом договорные свидания, прогулки по замечательному таганрогскому парку, посещение кино и купание на городском пляже…
И первый поцелуй на берегу моря.

          К месту её работы мы ехали поездом вдвоём. В селе Маньково её ждали не в школе, как мы думали, а в детском доме, расположенном рядом с большой церковью – храмом. Не разрушенным, но и недействующим. Запомнилась одна деталь: прямо перед алтарём был памятник-обелиск с надписью, заставившей меня снять фуражку и поклониться. Надпись гласила: Катаев (Петров) Евгений Петрович 1902 - 1942 г…
          Много позже из книги Константина Симонова «Разные дни войны» я узнал, что самолёт, в котором находился военный корреспондент Евгений Петров, соавтор бессмертных (без преувеличения!) книг, был сбит в окрестностях села Маньково.
          А моя живая «достопримечательность», в дальнейшем, работала рядом в детском доме с детьми-сиротами. И я выискивал возможность прибыть к ней, хоть на полдня.
          Однажды даже преодолел 200 километров  пути на обычном дорожном велосипеде, чем здорово удивил Таниных коллег. Там же, в Маньково, мы просто, без замирания сердца, решили, что будем мужем и женой. Ни Татьяне, ни мне в этом мире никого не было лучше, желанее. Татьяна на год моложе меня, на голову ниже, с простыми чертами лица. Она одухотворяла не только меня, а за непродолжительное время расположила к себе и сотрудников детского дома, и детей-сирот. В свободное от уроков время дети ходили за нею гурьбой, как цыплята за наседкой. И даже мне выпала честь побыть в воспитателях: пару раз мы отправлялись все вместе в весенний лес. Фотографировались, играли, разводили костёр, собирали первые цветы.
          Всё было необычно. И даже то письмо, что поручила Таня передать своей маме. Потом и я читал его: Таня попросила маму благословить её на законный брак… Замечательная женщина Елена Владимировна! Читая письмо она плакала, потом обняла меня и пожелала нам счастья.
          К тому времени она знала меня уже хорошо, так как я почти полгода жил у них на квартире. Таня приехала в Таганрог в конце мая 1963 года и мы собрались съездить к моим родителям в соседнюю Ворошиловградскую область. Теперь уже за благословением моих родителей.
          Собрали чемоданчик с личными вещами и скромными подарками моим близким, и отправились на «смотрины». Надо же познакомить родителей с будущей невесткой!
          Танина бабушка, Ксения Григорьевна, жившая вместе с нами, преподнесла конверт с надписью: «Внучке на свадьбу – от бабушки». Ксения Григорьевна уж очень точно олицетворяла старый мещанский, чеховский Таганрог. Добрая, достаточно образованная, до самой пенсии работавшая литсотрудником  в «Таганрогской правде», пользовалась заслуженным авторитетом и уважением всех окружающих. К ней часто приходили её подруги, располагались в бабушкиной комнате и воспоминаниям не было конца.
          Кроме Таниной мамы, Елены Владимировны, у Ксении Григорьевны были два сына. Старший погиб в блокадном Ленинграде, младший Анатолий, был угнан в Германию и после войны отслужил в Советской Армии. Он тоже жил в Таганроге. У него была своя семья. А Танин отец, кадровый военный, погиб в 1943-м году.
          Где это случилось, ни Елена Владимировна, ни мы так и не узнали. Майор Гордиенко Георгий Трофимович в архивах числился без вести пропавшим. Но орден «Отечественной войны», который он не успел получить, вручили, впоследствии, его жене Елене Владимировне Гордиенко.

          И вот мы отправились в наше «свадебное» путешествие. До Ростова, без приключений, доехали на электричке. В кассах Аэрофлота купили билеты до Ворошиловграда. В то время безотказные АН-2 из областных центров доставляли пассажиров почти во все районные города областей, а из Ростова были даже рейсы в областные центры Донбасса. Сдали в камеру хранения наш чемоданчик и возвратились из аэропорта в Ростов. До вылета было достаточно времени, решили погулять по городу. В автобусе было не так уж много пассажиров, но возле передней двери, где стояли мы, образовалась давка. Двумя руками, держась за поручни, я прикрывал от напора наседавших пассажиров маленькую девочку, сидевшую на переднем сидении.
          Вышли в центре города. Татьяна пожелала:
– Давай купим мороженое. Я люблю ростовский пломбир. Нам в Таганрог его постоянно привозят, вкуснота! Подходим к ларьку, заказываем. Ищу в карманах деньги. В боковых карманах нет. Вспоминаю: деньги в конверте с бабушкиной надписью положил в задний карман брюк. Руку туда – пусто! Задний карман оправдал свое название. Его в народе называли «чужим»…
Стала ясна причина толкучки в автобусе…
Татьяна плачет:
– Это знак. Твои родители не хотят меня видеть…
Чувство вины, за свою неосмотрительность выбило меня из колеи, название которой – самоуверенность. Я и сам готов был плакать – такой удар принял впервые.

          Обратно до аэропорта дошли пешком, ведь за душой ни копейки. Забрали чемоданчик, перерыли всё. Билеты на самолет нашли. Надеялись на чудо – а вдруг деньги тоже в чемоданчике. Увы, чудес не бывает…
– Таня, летим, а там, как-нибудь выкрутимся.
Успокаивал её и, заодно, себя.
          Старый аэропорт в Ворошиловграде находился в западной части города, а нам надо, для начала, добраться до юго-восточной окраины на общественном транспорте. А дальше – по дороге на Краснодон, до райцентра Новосветловка. Всего километров тридцать. Как мы бесплатно добирались до окраины города – стыдно и вспоминать.
          Стоим на пустынном шоссе в надежде на попутку. Солнце давно зашло, еще не ночь, но уже и не сумерки. Два-три грузовика проехали не останавливаясь. И вдруг подъезжает легковой, крытый брезентом ГАЗ-69, в народе – «бобик». Молодой парень-водитель, в военной форме, обращается прямо, без обиняков:
– Куда вам?
          Без всякой надежды, посвящаю его в наше положение. Не прошу подвезти – платить нечем.
– Садитесь. Я только через час должен быть в части, до Новосветловки довезу.
– Как же?..
          Я не договорил. Парень улыбается.
– Садитесь, я на службе.
          Довез до развилки за Новосветловкой, пожелал удачи. Как мы могли отблагодарить этого душевного человека?..
– Спасибо, брат! – И только.
Уже за полночь. Ни одной машины в сторону небольшого поселения, при большом кирпичном заводе. Производство возникло рядом с хуторком и получило его название – Хутор Лысый. Движемся потихоньку пешком. Стараюсь унять плохое Танино настроение:
– От хутора недалеко Северский Донец, там отличные места, проведем день на природе, накупаемся…
          Получилось наоборот – Таня раздражается:
– Мы еще не добрались до места, а ты уже планы строишь!
          Но вот вдали мы увидели свет фар попутного автомобиля. Голосуем. Останавливается. Машина-молоковоз на базе полуторки.
– Довезите до Хутора Лысого.
          Водитель открывает дверцу, жестом приглашает:
– Но в кабине только одно место. Девушка садись, а ты … молодой человек…
Я не дал ему договорить:
– Я на приступке поеду.
Водитель из стороны в сторону качает головой – нет, мол.
– На приступке не повезу, не дай Бог свалишься. Залезай на бочку, садись и крепко держись за люк.
          Мигом взбираюсь на указанное для мужчины место, вцепился за ручки винтового запора люка и поехали. Начало лета, но на верху, да еще ночью, было холодновато.
          Наверное, Таня рассказала водителю нашу дорожную историю, потому что, по приезду в пункт наших устремлений, он откровенно и сочувственно нам улыбался…  Да, мир не без добрых людей…
          Неделю мы пробыли у моих родителей, я съездил в Ворошиловград, купил в горагенстве Аэрофлота три билета до Ростова: в гости к нам собрался лететь мой младший брат Юра.  Он школьник, ученик третьего класса.
          Всякое путешествие имеет начальную и конечную точку пути. В нашем случае они обе находились в Таганроге. Можно было бы, и закончить рассказ о нашем памятном, свадебном путешествии. О контактах с недобрыми и общением с добрыми людьми. Но на обратном пути нас ждал еще один неприятный момент. От горагенства до аэропорта пассажиров к авиарейсу увозил специальный ведомственный автобус. Провоз был оплачен при покупке авиабилетов. Час до вылета – автобуса нет. Остается полчаса – выясняю, – автобус сломался. Добирайтесь, советуют, самостоятельно. Прибыли в аэропорт за пять минут до вылета. Наши места распроданы, пассажиры уже в салоне АН-2.  Рейсов других на этот день не будет.  Прошу чуть ли  не слезно  командира:
– Заберите девушку с ребенком, мы же не виноваты, что Аэрофлот не выполнил свои обязательства!
          Сжалился командир, нарушил строгую инструкцию, разрешил Татьяне с Юрой зайти в самолет.
          Но тут расплакалась Татьяна:
– Я без тебя не полечу. Это опять дурной знак…
          Насилу уговорил. Командир АН-2 стоит, смеётся.
          На следующий день и меня встретили в Таганроге. Дурные знаки не сработали. Мы с Татьяной – муж и жена, – живем вместе уже пятьдесят пять лет и многое испытали в этой жизни.
          Если к счастью мы стремимся и всеми силами стараемся окунуться в его объятия, то несчастье приходит непрошено, неожиданно и бьет очень больно. Мир полон неожиданностями… 
Зимой 1964-го года у нас родился сын. Ожидаемое счастье! Как оно трудно досталось Татьяне! Три дня врачи не отходили от неё, но кесарево сечение почему-то не делали. Забот у отца семейства, теперь я так с гордостью мог называть себя, прибавилось.
          На работе все шло «на ура»: на конечном сборочном участке гидроакустической аппаратуры меня оценили, я возглавил бригаду слесарей-сборщиков. Не буду посвящать читателей в тонкости и многообразие работы, а скажу, что подводная лодка, оснащенная нашей аппаратурой, всплыла через льды на Северном полюсе. Это было событие! Многие ветераны нашего завода были отмечены правительственными наградами. Мы же довольствовались тем, что нашей бригаде, первой на заводе, было присвоено звание – «Бригада коммунистического труда». Что ж, почетно…
          А в жизни общества нагрянули неожиданности. Лексикон языка пополнился новым словосочетанием: культ личности. Город Сталино переименовали в Донецк. И совсем дико – Сталинград стал Волгоградом. Отрадно, что битву называют, всё ж таки, «Сталинградской», а не «Волгоградской». Продовольственные полки в магазинах опустели. Даже за хлебом были очереди. И это после целинной эпопеи! Перед Новым 1964-м годом я съездил в Москву к брату Валентину. Он давно уже там обосновался. У него приличная квартира,  правда, в «хрущевке», а в семье два сына. В Москве продовольственного дефицита не было. Столица! В Таганрог я вез громадный картонный коробок из-под телевизора, набитый продуктами.
          Лето 1964 года я провел на море. Завод имел собственное судно – трофейную немецкую десантную баржу приличных размеров – 60 метров в длину и 12 в ширину. Баржа имела собственный ход и очень малую осадку. На ней была размещена лаборатория для испытания гидроакустической аппаратуры. Как непосредственного изготовителя этой продукции, меня и еще двух инженеров-разработчиков перекрестили в моряки. Всё новое интересно! Команда судна (не корабля!) была гражданской, но порядки – флотские. Подъём по сигналу. Приём пищи только после того, как в кают-компанию зайдёт и сядет за стол капитан. Склянки отбивались тоже, но не всегда. Отдать дань традиции иногда мешала напряжённая работа. Мы избороздили (если такой глагол уместен) всё Азовское море. Сколько неприятностей доставили нам браконьерские капроновые сети, наматывающиеся на гребной винт плотным слоем! Приходилось становиться на якорь, вооружаться ножами, а иногда и пилой-ножовкой, превращаться в подводников, чтобы  освободиться от напасти. Только догадываюсь, каких «семь футов под килем» желали нам браконьеры, наблюдая за нашим «очищением»…
          То, что лётчики немного суеверны, я знал со службы. В трех полках нашей дивизии не было ни одного самолёта с номером 13! О моряках можно сказать то же, но приметы суеверия у них другие. Мы никогда не выходили в море из порта приписки в понедельник. Капитан, царь и бог на судне, находил любой предлог, чтобы выйти в море в пять минут первого во вторник. Но не в понедельник! Смешно, может где-то об этом никто и не знает, но у нас было так. В какой степени я приобщился к морскому делу – умолчим, но весельной шлюпкой научился управлять отменно. Стоим на якоре, ребята возятся со своей электроникой, а я, свободный от работы, испрашиваю разрешения у капитана, спускаю шлюпку и выписываю круги. У нас были свои рыболовные снасти, совмещая работу с законной ловлей, на выходные дни домой приходил, почти всегда с рыбой.
          Мелководное Азовское море не позволяло качественно испытать гидроакустику, предназначенную для глубин в сотни метров. Самое глубокое место на Азовье – в километре мористее от Бердянского маяка. Такая глубокая, округлая впадина. Возникла необходимость, перед самым 1965-м Новым годом, срочно испытать уникальную малогабаритную аппаратуру в водоеме с глубиною 30-40 метров. Искать, выбирать место – надобности не было. У института-разработчика для этой цели имелась соответствующая база-полигон на одном из многочисленных озёр Карелии. Институт находился в Ленинграде и до полигона – рукой подать, по меркам просторов Союза.
          Мы снарядили машину и с небольшим приключением доехали до Ленинграда. Где-то на полпути между столицами, на прекрасной автостраде, у нас отвалилось правое переднее колесо. Остановка была почти мгновенной, машина чудом не полетела под откос высокой насыпи. Повезло. Прошло несколько часов, и мы снова в пути. А на въезде в Ленинград снова, теперь уже анекдотический случай. Впереди нас идет грузовик, везет горой насыпанные кирпичи. Они постоянно и непредсказуемо падают под наши колеса. Наш водитель не выдержал такого «гостеприимства» и пошёл на обгон. И обогнал безалаберщину, но на путепроводе, прямо перед постом ГАИ. Нам долго вычитывали, оштрафовали и повели водителя смотреть кино о правилах дорожного движения. Через час он возвратился просвещённый и сопровождаемый уже устными наставлениями.
          Два дня мы были в северной столице. У нашего водителя – Василия, там жил друг. Он взял на эти два дня отпуск и был со своей «Победой» нашим душевным гидом. Накоротке, но мы познакомились со многими достопримечательностями Ленинграда. Эрмитажу я посвятил полдня. Мне не доводилось больше быть в Ленинграде. Но тогда количество новой, культурной, захватывающей информации не вмещалось в голову, а желание видеть ещё, ещё и ещё не прекращалось…
          На выезде из Ленинграда нас снова оштрафовали за наезд на трамвайные пути, едва заметные на дорожной брусчатке. Штраф мизерный. Пять минут дружелюбной нотации и счастливого пути…  Наше спасибо, тоже, было неподдельно-сердечным. Рассказывая о событиях, с точки зрения критика – незначительных, я преследую одну цель – показать, хотя бы штрихами черты людей с которыми приходилось общаться. Они достойны того. Но иногда собеседником была природа. Ну как умолчать об этом, если на тебя наваливается столько неповторимых впечатлений, которые дарит природа? Те, кто был в моем положении, поймут меня.
          Когда наша грузовая «Татра» на приличной скорости выписывала немыслимые пируэты по заснеженной, но уже укатанной карельской дороге, я до боли в руках сжимал какую-то ручку на внутренней стороне двери в кабине и просил водителя:
– Осторожно, Вася, чуть тише! Не торопись!
          У Васи был незамедлительный и резкий ответ:
– Не каркай!
          И машина мчалась дальше, на поворотах-виражах прижимаясь к дороге, подобно мотоциклистам в цирке, взбирающимися на центробежном ускорении до вертикальной стенки манежа. И, всё ж таки, пришлось замедлить ход и даже остановиться. Впереди в кювете, справа от нас, на боку лежала грузовая автомашина-будка, из тех, на которых развозят разнообразные продукты по магазинам. Рядом стояли еще две автомашины: грузовой газик-вездеход и зиловский грузовик-самосвал. Вокруг было много людей. Как оказалось, кроме ехавших, пришли еще с десяток мужчин из близлежащего поселка.
          Водители грузовиков соединили тросами все три машины гуськом (цугом – говорили в старое время извозчики): впереди ЗИЛ, посредине ГАЗик, дальше объект беспокойства – лежащая на боку машина. Вася не предлагал свою помощь, так как просто не имел на это права: в кузове нашей машины, за семью печатями, в ящиках был секретный груз. Инструкция запрещала нам любые мероприятия с использованием гружёной автомашины.
          На удивление, тянущие автомобили почти не буксовали на укатанной снежной дороге, но и сдвинуть с места автобудку не могли. Тогда начали вытаскивать беднягу рывками. Сдадут назад, а потом на всём газу - вперёд.
          И тоже – безрезультатно. И вдруг, после очередного рывка, ЗИЛ покатился вперёд, а за ним и «газик», правда, только передняя его часть – мотор и кабина. Машину разорвали по раме на две части… Среди тихой, завораживающей своею красотой карельской тайги, резко выделялся надрывный голос водителя «газика», проклинавшего всё на свете, на соответствующем таким моментам языке.
          Мы подошли к сопровождающему груз и его водителю:
– А ведь пустую машину на колеса всем миром точно бы поставили, почему не разгрузили?
          Сопровождавший груз, виновато, по секрету, зная, что мы здесь случайные люди и сейчас уедем, сказал:
– Машина загружена ящиками с водкой. Если я её просто открою, то эти молодцы – он кивнул на местных, – машину «разгрузят» полностью.
          Нам оставалось только посочувствовать неудачникам. Проезжая мимо разорванного ГАЗика, Вася сочувственно сказал:
– Много я видел всяких аварий, но такую…и придумать немыслимо!
          К вечеру, 30 декабря, мы благополучно прибыли к месту, где находился испытательный полигон. Слева, вдоль нашего пути, в трёх километрах – финская граница; а справа – огромное, по нашим понятиям, озеро с вмёрзшими в его лёд тремя судами-лабораториями. Встреча была радостная, теплая. Многих сотрудников ленинградского предприятия мы знали по предыдущим встречам. Они часто приезжали в наш теплый, южный Таганрог, так как нас объединяли производственные связи.
          Разгрузились, переночевали. До Нового года еще несколько светлых часов. Зимой на севере темнеет раньше, чем у нас. Зная это, я все же решил немного погулять, ознакомиться с окрестностями. Что поделать – путешествия в моей крови. Взял наше «охранное вооружение» – тульскую одностволку, несколько патронов, заряженных пулями-жаканами. Местные предупредили: не дай Бог встретиться с волчьей стаей! У них сейчас «свадьбы», так что ружьишко не помешает. Я вышел на лёд озера и шёл по его равнине, любуясь окрестными видами.
          Карельские красоты давно описаны, о них пели песни, они вдохновляли поэтов и художников. Меня, южанина, возбуждала красота и необычность окружающих сопок, обилие хвойных деревьев и … полная тишина на таком огромном пространстве.
          Пройдя по льду километра три-четыре, остановился послушать тишину. Не знаю, может моё, еще школьное, увлечение лабораторными работами по физике и химии, на которых я был главным «заводилой», пробудило во мне неумирающий интерес к эксперименту и вечное, а что будет? – породило вопрос: сколько секунд пуля-жакан будет лететь вертикально вверх. А потом назад, если выстрелить «в белый свет, как в копеечку», но вертикально, как уж получится, вверх? Авантюру подогревали идеальные условия для «эксперимента»: ясный день, полное безветрие, абсолютное, если не считать себя, безлюдье и идеальная поверхность для фиксации «приземления» двадцатиграммового жакана. Очень кстати, а может одной из слагаемых причин для «эксперимента», был секундомер – мой рабочий инструмент, случайно составивший мне компанию в прогулке.
          Итак, ствол, как можно точнее вертикально вверх; выстрел; пошел отсчет целых и десятых долей секунды. Этот отсчет мог оказаться последними мгновениями моей жизни… Как я так мог поступить?! – в Таганроге меня ждут жена и маленький сын… Не буду врать, не запомнил время полета пули, зато и сейчас помню, и вижу, как в полуметре от меня с глухим ударом и треском образовалась во льду воронка глубиною больше ладони. Смешно, но в тот миг я не подумал, что двадцать граммов свинца, пролетая мимо непутёвой головы, подарили мне жизнь, заодно показав, на что они способны…
          Молча дошел до берега, выбрался с трудом по глубокому снегу на кромку обрыва, перевел дух и окунулся в мир обитателей лесного приволья. Сначала увидел белочку. Долго наблюдал, непроизвольно следуя за нею. Она с дерева на дерево, а я по глубокому снегу. Потом были какие-то птицы, похожие на скворцов. Позже узнал – дрозды. Они громко решали между собою какие-то вопросы, наполняя тишину резкими криками. Потом снова были белочки, уже две, но не в паре, а каждая сама по себе. Объекты беличьего внимания – шишки. И рядом с белками порхали какие-то маленькие пичужки, подбирая зернышки с «барского» стола. Около часа еще любовался природой, но пора и возвращаться.
          Знаю: слева длинное озеро, а за озером граница. Иду пробираясь к озеру и вдруг вижу: на снегу человеческие следы. Поперёк моему движению. Свежие следы на целом, глубоком, не тронутом снежном покрове! Волнуюсь, подхожу ближе, смотрю – следы мои! Волнуюсь еще больше: значит, заблудился и, к счастью, дал круг. Опять же к счастью: путь назад «нарисован» на снегу. Теперь уже иду по своим следам назад. Отмечаю: тут видел чёрных птичек, похожих на скворцов; вот тут смотрел белочку, тут… почему-то обрыв. Так внизу озеро! На ледяной берег озера спустился по обрыву, когда было уже темно. Стою, рассуждаю: перейду озеро – попаду к пограничникам. Документов при себе нет. И не кинулись ли на полигоне искать меня? Пошёл горе-путешественник на прогулку…
          Возвратился на берег, поднялся выше посмотреть тёмной ночи в глаза. И увидел вдали, будто бы за озером, огоньки. Пойду, всё ж таки, там люди. Прошёл с полчаса и обрадовался: огоньки-то на наших застывших до весны судёнышках! К жилкомплексу полигона, на берегу, прибыл за час до Нового года. Никто не заметил моего отсутствия, а я никому ничего и не рассказывал. Сразу же после боя курантов уснул.
Обратно на машине ехал только до Москвы. Там у брата, как и в прошлом году, загрузился продуктами, В этот раз просто гостинцами, и через пару дней обнимал Татьяну и Серёженьку.

Когда живешь ты для других –
То просто не имеешь права 
В плену поступков быть  лихих,
Даже когда тебя ждет слава.

Ты нужен близким и народу.
Чтоб выжить, чтобы победить,
Чтоб отстоять нашу свободу.
Не рви связующую нить.

Подумай прежде сам о них,
О тех, кому ты очень нужен.
В плену будь помыслов святых,
С любовью к людям крепко дружен.

И это тоже, ведь, геройство.
Пусть, даже, не на поле брани.
Жить для людей – святое свойство,
С другим геройством в нем нет грани!

Перемены

          Жизнь не стоит на месте. Она преподносит нам всё новые и новые проблемы, которые мы должны решать, если не хотим опуститься на самое дно. Закон – жизнь есть борьба, – неумолим.
          И перед нашей семьёй тоже встали новые вопросы. В Таганрог, из Омска, собирается возвратиться старший брат Тани  Игорь с семьёй. Жить будут, конечно, в своем родовом гнезде, построенном ещё их прадедом. В послереволюционные годы обширный прадедушкин дом был «национализирован», и прежним владельцам, на условиях аренды, была выделена четвертая часть, теперь уже коммунальной собственности. Три комнаты, включая кухню. Нам же получить, как говорилось уже, новую квартиру в Таганроге было немыслимо. Мы с Таней решили поискать счастье на периферии. Объездили всю Ростовскую область – безуспешно. Работа есть – нет жилья; Таню принимают, мне же работа, образно говоря – только грузчиком. Я к тому времени после третьего курса взял академический отпуск в институте. Новые заботы вытеснили мечту юности, и со стыдом скажу, что мои неуклюжие поползновения получить высшее образование на том и закончились. Видно мне на роду написано – всё постигать самостоятельно.

–Таня, поехали в Донбасс, может там счастье улыбнется.
          Решили начать поиски, заручившись поддержкой руководства из сферы образования. Запросто пришли к завоблоно, изложили наши проблемы, а заодно и наши возможности, как будущих работников.
          Если коротко охарактеризовать нашего собеседника, пожилого, добродушного человека, я бы сказал, что он родом из «Педагогической поэмы», соратник Антона Макаренко. Он внимательно нас выслушал, задал кое-какие вопросы и предложил ехать в село Долину, что на границе с Харьковской областью, рядом с городом Изюм.
          О, как обрадовался нам директор местной школы! И Татьяне, как специалисту, и мне, с незаконченным образованием. Работы – сколько сможете, столько и берите. А жилье – вот оно. Отдельная небольшая хатка. Дрова, уголь – бесплатно обеспечим. Колодец – рядом, удобства, извините, во дворе. Садик, ясли – пожалуйста. По рукам! 
          Едем, счастливые, в областной центр, теперь уже Донецк. Опять, запросто, заходим к завоблоно. Рядом с ним сидит полный мужчина. Они прекратили разговор. Хозяин извинился перед собеседником, а тот с интересом смотрит на нас. Но, наверное, понимает, что мы на минутку, а потом уж они продолжат свою беседу. Воспитанные люди! В отличие от нас.
          Быстро докладываем все подробности, подтверждаем своё согласие и спрашиваем, где оформить документы. Полный мужчина предупреждающе кладет свою руку на руку заведующего, смотрит на нас, а обращается по имени-отчеству к собеседнику:
–Я их беру!
          Честно: я потерял дар речи. Собрался, и к тому:
– Как это? Куда берёте? У нас уже есть твердый договор!
          Извиняющимся тоном завоблоно разрядил ситуацию:
– Марьян Михайлович – и кивает на собеседника, – директор спецшколы, бывшей детской трудовой колонии, переданной из министерства внутренних дел в сферу народного образования. Судя по его словам, вы как раз подходите для его команды, которую мы вместе формируем.
          Марьян Михайлович коротко описал суть дела. Но один вопрос не затронул. Я его озвучил сам:
– А жить где?
          Ответ последовал незамедлительно. Такая готовность несколько насторожила:
– Через три месяца получите двухкомнатную квартиру в новой, пока еще недостроенной пятиэтажке рядом со спецшколой.
          И не спрашивая нашего согласия, рассказал, как доехать на маршрутном автобусе номер 107 до Макеевки. До места будущей работы. Завоблоно (и не забыл же!) сказал, что позвонит в село Долину и принесёт свои извинения директору школы.
          Может, быть, не стоило так подробно описывать процесс нашего трудоустройства, но разве можно, обойти вниманием, а я твёрдо убеждён: Педагога с большой буквы – завоблоно, который по-отечески помог нам. Потом, в разговорах, я услышал мнение о нём от других людей. Он достоин светлой памяти своих современников…
          Мы и сейчас живем в той «хрущёвке», которую получили, как и было обещано, ровно через три месяца.
          А вот теперь дальнейшее можно излагать штрихами.
          Таня работала преподавателем-воспитателем у малолетних преступников, я же, пока она была занята в спецшколе, был с маленьким Серёжей, а по её возвращению домой уходил на работу. Делал всё. Колония оставила спецшколе коробки зданий с выбитыми стёклами, нарушенной электропроводкой, отсутствием внутренней телефонной связи и еще множеством других проблем. В дополнение ко всему – ужасное зрелище: крысы бегали под ногами и днем, и ночью не обращая на двуногих никакого внимания.
          Сына мы устроили в ясли, а я не просто ходил на работу, я там жил… Особенно после приезда к нам Таниной мамы, светлой памяти Елены Владимировны.
          Пусть не подумает читатель, что мои слова о ней – только как дань тёще.  Женщина, в очень трудное время прокормила, воспитала двоих детей, была примером во всём для них и уважаема всеми, кто знал её. Муж пропал на фронте без вести, а она долгие годы всё ждала его, надеясь на чудо. Не дождалась…  Какие же они были – те люди сороковых!
          По её приезду все домашние заботы, а главное – наш сынок, наше чудо, вместо бестолковых родителей получил заботливую няню и умную воспитательницу в одном лице.
          Теперь уже и Таня не летела стремглав домой. Специфика работы с неблагополучными детьми не признает работу педагога, чтобы от звонка до звонка. Детям надо отдавать всё, на что способен. И знания, и личное время, и душу…
          Полтора года и я подвизался на производственно-педагогическом поприще. Кроме технических и хозяйственных работ, учил ребят слесарному делу. В том же классе, где Татьяна была классным руководителем. Образно говоря, наша семья пополнилась еще двадцатью, но уже очень неблагополучными, проблемными детишками. Не много ли в семье из трех человек: аж два педагога? Судьба решила (как будто живое существо!), что много.
          В числе педагогического персонала спецшколы преподавателем, а заодно и воспитателем, работала мать-одиночка Екатерина Николаевна, приехавшая из Сибири. На её плечах двое детей-дошкольников. Никаких родственников в Донбассе у неё не было. Снимала комнату в частном секторе и стояла первой в очереди на получение жилья. Рядом с нашим домом достраивалась новая «хрущёвка». Спецшколе в ней выделили три квартиры, и Екатерина Николаевна уже гадала, на каком этаже будет жить. Бедная женщина разрывалась между работой и детьми, да и её материальное состояние было плачевным. Мы с Таней решили: пусть она с детьми, до получения жилья, поживет с нами. Как говорится – в тесноте, да не в обиде. Так и сделали: их трое в спальне, а мы вчетвером в зале. Жить можно, да и за детьми присмотр. 
          Сдают новостройку, заселяются две, выделенные спецшколе квартиры, а третью, в которую должна была вселиться семья Екатерины Николаевны, держат пустой. Своеобразный был человек, директор спецшколы Марьян Михайлович. Если грубо и коротко – самодур. Приходит Екатерина Николаевна к своим детям. Сказать, что в слезах – мало. Директор ей прямо объявил: 
– Мне не нужны в педколлективе женщины. Квартиру вы не получите.
          Созываем местком профсоюза, был такой в спецшколе. За ним, собственно, последнее слово… Стыдно за образованных людей. Неужели никто из них, даже в мыслях, не удосужился поставить себя на место Екатерины Николаевны?! Постановили: пусть решение принимает директор. А оно уже было принято! Квартиру, постоянно находясь в ней, стерег начальник охраны спецшколы.  Доверенное лицо директора. Уходя на обед, в школьную столовую, он замыкал дверь квартиры и через полчаса  возвращался. Время идёт, квартира пустует… Знакомые и незнакомые сочувствуют Екатерине Николаевне.
          Я общался с нашим участковым милиционером, бывшим сотрудником еще трудколонии, и он поведал мне, как сам был когда-то точно в таком положении как Екатерина Николаевна. Он самовольно занял пустую квартиру и не выходил из нее трое суток. А наряду милиции, уполномоченному выселить его, через дверь заявил:
– У меня в руках топор. Будете ломать дверь – кому-то не поздоровится.
          Больше не тревожили. Ордер на вселение выдали позже.
          Рассказа участкового, для принятия решения, было достаточно. Мой сосед, а впоследствии кум и друг, Ваня собрал в нашем подъезде ключи от дверных замков. Обе «хрущёвки»  воздвигала одна и та же организация. Мы предположили, что замок в той, пустующей квартире, откроем одним из наших подъездовских ключей. Скажу наперёд – не ошиблись. Ваня, мастеровой мужик, купил подходящий по размеру замок, приготовил соответствующий инструмент для его установки. Я же проинструктировал детей Екатерины Николаевны об их действиях по нашему сигналу; приготовил кое-какую мебель, посуду и принадлежности для сна. Надёжных мужиков посвятили, (по большому секрету!), в нашу задумку и ждём…
          Сторож, у него была красивая фамилия – Карельский, отправляется на обед. Операция началась! Третий ключ из нашей связки отмыкает замок на двери. Ваня тут же меняет замки, а я хватаю детишек и еще какую-то утварь, даю команду мужчинам-помощникам. Они всё приносят и в темпе «мебелируют» квартиру.
          Детям строгий наказ:
– Мамы нет дома. Мы никому не откроем, пока она не придёт. И ни одного слова больше!
          Я посмотрел на часы, и сейчас помню: прошло 27 минут с начала восстановления справедливости. Ещё некоторое время детские души были в волнении и ожидании.
          Директор узнал же, конечно, чьих рук «противозаконное» дело. Быстро было созвано партийное, совместное с месткомом, собрание. И для значимости происходящего, пригласили первого секретаря райкома партии. Он был приятелем Доманского (фамилия директора). Я, убежденный коммунист, был единственным оппонентом носителям всепобеждающей морали. Два часа пытались меня заклеймить, но правда была на моей стороне. Все понимали это, в том числе и директор, и его партийный приятель, иначе было бы мне плохо.
          Скажу для сведения: дело дошло до канцелярии Брежнева. Оттуда пришла бумага – квартиру оставить матери двоих детей, а в мой адрес была приписка: нехорошо, мол, коммунисту так своевольничать. Других упреков не было. Но как мог меня терпеть директор спецшколы? Он искал любой повод, чтобы избавиться от меня. Я пошёл ему навстречу: написал заявление об уходе.
          Уже через неделю я работал слесарем-электромонтажником на экспериментальном заводе. После его переименования – на заводе шахтной автоматики. Таня еще долго работала в спецшколе, а мои действия не повлияли на её хорошую репутацию преподавателя-воспитателя!
          Только вот сейчас, когда пишутся эти строки, она сомневается: кому, мол, интересны эти сведения? Но я чту афоризм того же Антона Макаренко: 
– «Книги – это переплетённые люди» И пишу в этот книжный переплёт о людях.

Все люди – разные.
У каждого свой мир.
Одни несчастные,
Другой – для всех кумир.

Есть эгоистов небольшой процент.
Мошенников, увы, в избытке.
Но не на них поставим мы акцент,
Они проявятся и без визитки.

И есть понятие такое – честь.
Оно относится к нашим военным.
Честь у гражданских тоже есть,
Присуща нам – обыкновенным.

Нас окружают тысячи других,
Простых, душевных и незагребущих.
Вы присмотритесь: как же много их
Тут с нами рядышком живущих!

В рабочем коллективе

          Производственный, рабочий коллектив заметно отличался от педагогического. Не берусь классифицировать, но в то время, а уже заканчивался 1966-й год, в выражениях и понятиях существовал рабочий класс и советская интеллигенция. В педколлективах, не говоря уже о работниках медицины, а особенно в творческих и артистических объединениях, было присуще негласное соревнование индивидуумов, с примесью зависти с одной стороны и пренебрежения к менее удачливым коллегам – с другой стороны.
          В производственных коллективах этого не было. Все работали на план, на выпуск продукции и цена каждого работника или коллектива выражалась в количестве и качестве выпускаемой продукции. Я и раньше замечал эту особенность, но с резким переходом из одного «стана» в другой, она выразилась ярче, контрастнее.
          Потекли рабочие дни, имеющие определенную месячную окраску. Изготовление средств шахтной автоматики напрямую зависело от поставщиков. У последних были те же проблемы. Выпуск комплектующих изделий по «валу» приходился, как правило, на последнюю декаду месяца. А что говорить нам, напрямую зависящим от поставок! Наши снабженцы вторую половину каждого месяца были на заводах-поставщиках, выхватывали еще «горячие» комплектующие, и мчались с ними на родной завод. Иногда, в критические моменты, чтобы сократить потери времени на перевозки, использовали даже авиацию. Если с начала месяца работа шла ни шатко, ни валко, то в третьей декаде был аврал. Каждый день сверхурочная работа, о выходных – забыть! Первого числа на складе готовой продукции должен быть весь план! Потом можно и отдохнуть. И так каждый месяц. Издержки плановой экономики… 
          Я имел хороший таганрогский опыт, быстро освоился с тонкостями новой работы и в «табели о рангах» к середине 1967-го года имел пятый, высший разряд слесаря-электромонтажника. Наряду с другими рабочими выполнял ответственные, экспериментальные задания. Нареканий не имел.
          Но не хлебом единым… Пользуясь относительной свободой в первой половине каждого месяца, организовал на заводе туристско-спортивную секцию. Овладевали азами автономного существования, спортивной техникой туризма, ходили в походы выходного дня. Успешно участвовал и в областных соревнованиях дружин по гражданской обороне.  Несколько лет подряд мы занимали второе место в общем зачете! Первое место всегда было у дончан. И регулярно, по разной тематике, проводили фотоконкурсы. За призовые места завод выдавал денежные премии. Из песни слова не выкинешь – премии, как правило, пропивали. Без последствий, так – умеренно…  Но главной всегда была работа.
          Я несколько нарушу порядок повествования и приведу, в этот раз, согласно хронологии событий отдельный рассказ о неординарном событии 1967-го года. Рассказ о донбасском характере, напрямую связан с историей нашего завода шахтной автоматики.

                 *                 *                 *

          Страсти собирать, коллекционировать нагрудные значки у меня никогда не было. Но с каких-то пор, с каждой поездки в другие места Союза, я привозил один-два значка с места временного пребывания, как память о нём. С годами собралась целая шкатулка значков, напоминающих, как визитные карточки, о городах, местностях, событиях. Откровенно сказать, когда при поисках в своем доме чего-то нужного для меня в сей момент, я перерывал всевозможный домашний скарб. Шкатулка, попадаясь мне на глаза, возбуждала вопрос: а что в ней? Ах, да! Значки! Оставив поиски чего-то «нужного», с удовольствием перебирал содержимое шкатулки, воскрешая события давно минувших дней. Вот армейские нагрудные: «Отличник ВВС»; специалист 1-го класса…  Где ты далекая армейская юность, когда была только одна забота – освоить сложную армейскую технику, не быть хуже других. А вот самые «весомые» спортивные значки: сначала кандидат, а потом, как мы шутили уже после развала Союза – «мастер спорта всего СССР». Кроме армейских, положено было носить и мастерский значок, он вызывал уважение у сослуживцев. Другую массу спортивных значков, подтверждающих участие во всевозможных соревнованиях, слётах, спортивных походах – никогда не носил. А вот «Отличник соцсоревнования МУП СССР» и медаль «За трудовую доблесть СССР» – и не снимал с праздничного костюма. История в маленьких кусочках металла покрытых цветной эмалью с надписями, датами…
          А что это за большущий овальный знак с оригинальной защелкой для крепления на одежде? Переворачиваю, читаю: «Интергормаш-67». Не одно, а череда событий возрождается в памяти. О них стоит рассказать хотя бы потому, что они раскрывают такое массовое явление, свойственное нашим краям: донбасский характер. И еще один повод для рассказа: многие события, в которых, так или иначе, я принимал участие, воспринимаются просто как факт, а нахлынувшие так неожиданно в память, те далекие шестидесятые годы – с фотографической точностью рисуют лица моих сотрудников, озвучивают их имена, особенности характера и поведения. Бери, ветеран, ручку и пиши – может кто-нибудь из них и прочитает…
          Донецкий «Автоматгормаш» – ведущий проектный институт СССР по автоматизации угольной промышленности. В одном из его отделов разрабатывали комплекс автоматизированной крепи для очистных забоев в донбасских шахтах, по идее полностью исключавший нахождение крепильщиков в лаве при выемке угля. Шахтерам не надо рассказывать об опасностях, подстерегающих горнорабочих очистного забоя. Для тех, кто никогда не «поднимался с зарей на-гора», в двух словах скажу, что разрабатываемый комплекс КМ-87 (так он назывался на стадии проектирования) должен был, после монтажа в лаве, автоматически передвигать гидрокрепь за комбайном. Процесс очень сложный, учитывающий десятки факторов, с наложением специфических условий подземного труда.
          Дончане проектировали, испытывали образцы техники, а Макеевский завод шахтной автоматики изготавливал весь комплекс управления крепью. Только датчиков положения каждой стойки крепи должно быть 7 штук. Мне выпала честь (одному!) сделать электромонтаж пульта управления комплексом. И как обычно, в штурмовое время, его-то, этого времени катастрофически не хватало. Комплекс должен быть показан на международной выставке в Москве в августе месяце. А работы, в «металле», на нашем заводе начались только в начале апреля. Ситуация усугублялась еще и тем, что Англия и (подумайте только!) Польша подали заявку на демонстрацию подобных комплексов, а в Союзе он только на бумаге…
          Работа кипела. Каждый день из Донецка в Макеевку приезжали конструкторы консультировать работу изготовителей, а заодно исправлять то, что «было гладко на бумаге». На ходу вносились изменения в проект, отрабатывалась технология изготовления датчиков положения гидростоек. Электромонтаж пульта управления мне пришлось переделать: слишком миниатюрным он был в первоначальном проекте.
          Руководителем группы электромонтажников завода был Скрыпник Виктор Иванович. Грамотный, толковый и очень мягкий человек. Когда мы утром, невыспавшиеся после «второй» смены, приходили в цех, Виктор Иванович, уходивший домой вместе с нами, выглядел свеженьким, как будто в первый день после отпуска. Коротко ставил новые задачи, вникал во все нюансы работы каждого электромонтажника. Мы, по возрасту моложе его, были ему как дети и, не стесняясь, посвящали его даже в домашние дела. У одного проблемы с квартирой, у другого заболел ребёнок, третьему надо помочь приобрести холодильник. Были тогда и такие проблемы. Или сам, или через руководство завода, или через своих знакомых Виктор Иванович по-отечески помогал всем.
          К девяти утра прибывали донецкие разработчики с новыми изменениями и уточнениями. Среди них выделялся старший группы Валентин Давидович. Есть такие люди, что только выражением лица, без слов, вызывают к себе полное доверие. Интеллигент по всем признакам, ученый, общался с простыми рабочими на производственные темы даже не на равных – мнению собеседника всегда отдавал предпочтение. И если бы не едва заметная улыбка на его лице, можно было бы подумать, что он с этим мнением полностью согласен.
          Остальные конструкторы-разработчики были попроще и в отношениях еще ближе к нам. Вадим Андреевич с обгорелым лицом, участник штурма Берлина. Он горел там в своем танке, подбитом из-за угла фаустпатроном. Чудом остался в живых. После войны начал жизнь «с нуля». Выучился, имел большой авторитет в институте как специалист. По любому вопросу, будь-то политика или производство, у него было своё, чётко аргументированное мнение. И не важно – шло ли оно вразрез с общепринятым или находилось в одном русле с этим мнением. Для нас он был непререкаемым авторитетом.
          Донецк и Макеевка, по сути – один город. Территориального разделения, в общепринятом понятии о городах нет. Такая уж особенность донецких поселений и их административной принадлежности. Петровский район Донецка и Моспино – не имеют общих границ с Донецком, но все же входят в его состав. Донбасс – экономическое порождение угольного края, и люди с одним менталитетом – донбасским. Таганрог рядом, язык один, а разница, если внимательно присмотреться, ощущается. Исторические, территориальные и бытовые условия накладывают свой отпечаток, свои особенности на коренных жителей района. 
          И в Москву принять участие в подготовке и проведении выставки мы ехали как одна семья. Вопреки пословице – без единого урода. И никакого разделения по роли, занимаемым должностям, заслугам и тому подобному – не было. Мы ехали в ответственную командировку показать, на что способен Донбасс и этим сказано всё.
          Грех было не вспомнить и о других участниках нашей боевой группы. Только об отличительных особенностях, о характерных чертах каждого. От завода со мной был Виктор. Если коротко – мастер на все руки, русская удалая душа. Руководителем группы был сотрудник института Виктор Степанович – добродушный, рассудительный, спокойный мужчина. Весь его облик внушал уверенность: всё будет хорошо, спокойно ребята.
          И Гена…  При массе достоинств у него был один существенный недостаток – он заикался. Огромного роста, с добродушным лицом, мужчина становился иногда совершенно недееспособным, как маленький ребёнок. А когда он волновался, то вообще, не мог произнести и одного слова. Как это его угнетало! Слава Богу, и мы заводчане, и его коллеги по институту переживали за него и были всегда помощниками, если у Гены случались подобные затруднения. Я не психолог и не знаю, как объяснить такой феномен: не сговариваясь, вокруг Гены образовался коллектив в котором он был, извините меня – не нахожу подходящего сравнения… Как в Индии священная корова.
          Через восемнадцать часов дружного путешествия в купейном вагоне экспресса «Донецк - Москва» мы, вся донецкая семёрка, были в столице нашей Родины. А ещё через два часа – на машиностроительном заводе в пригороде Москвы – Малаховке. Это на казанской железной дороге, сразу за Люберцами.
          Встретили без сентиментальностей. Сразу выделили нам для жилья частный дом, рядом с территорией завода. Прежние жильцы этого дома получили в Москве квартиру, а бесхозное жилище временно перешло в пользование заводчанам. На электрокаре привезли нам постельное бельё, открыли входную дверь – милости просим. Выбираем, каждый себе, спальное место; наши мужики заносят комплекты белья, а я …Неудобно об этом вспоминать …  А я отвернул возле «своей» кровати отклеившуюся обоину и застыл на месте: там была целая колония клопов. Они самостоятельно не могли переехать к своим «кормильцам» и остались сиротинушками в «родном доме».
          У меня в Москве, в Бирюлёво, жил брат. Я отказался от доброжелательного предложения жить бесплатно рядом с работой и уехал к нему. Целый месяц я ночевал на кухне в его квартире, совершая ежедневные поездки автобусом к метро, а потом на электричке до Малаховки. А вечером – в обратном порядке, в обратном направлении. У остальных дончан не было выбора. Им пришлось терпеть неприятное сожительство с насекомыми. И как только позволили обстоятельства, уехали домой.
          Но что их страдания, когда на кону престиж нашей науки, даже в маленькой, не решающей области, как автоматизация угледобычи!
          Наши невзгоды усугублялись ещё и тем, что Малаховский завод к нашему приезду изготовил только две стойки гидрокрепи из семнадцати необходимых. Остальные 15 надо было выдать для монтажа в течение одного месяца. Каждую стойку мы принимали как подарок. Тут же обвязывали её датчиками и ждали следующую. В две смены работали круглосуточно. Был стимул. И моральный, и материальный. Да и как же ему не быть, если у меня специалиста высшего разряда была зарплата, помню отлично – 111 советских рублей; у рядового инженера «Автоматгормаша» – 105 целковых; у старшего инженера – 120, а у руководителей отделов до ста пятидесяти в нашей родной валюте. Так что обещанная солидная премиальная добавка тоже воодушевляла.
          И вот наступил долгожданный момент. На заводе всё изготовлено, собрано, опробовано. Вся наша оставшаяся донецкая команда с облегчением вздохнула, «размагнитилась» и поехала в парк Горького, где уже всё было готово к открытию выставки, кроме… нашего советского павильона. Собран английский, красуется польский, а на месте нашего, советского павильона – голая возвышенная площадка из хороших, струганных досок. Подхожу к полякам. Наши братья-славяне… Завязываем разговор как специалисты-технари:
– Вы не будете показывать свой комплекс?
          Задает ехидный вопрос польский гид и кивает на пахнущую сосной голую площадку.
– Будем.
          Отвечаю ему. На его лице неподдельное удивление.
– Так завтра открытие выставки!
– Успеем! – парирую ему!
          Я хорошо знаю русский язык, неплохо и украинский. Служил в бывших польских областях и там немного почерпнул из польского, но мы с ним общались на немецком. Я в пределах институтского курса, а он очень уверенно. Даже в этом эпизоде проскальзывала общеизвестная польская напыщенность и панское высокомерие.
          Утром советский комплекс стоял на своем постаменте. К десяти часам приехали наши конкуренты. Молча смотрели, цокали языками, а мы демонстрировали им работу комплекса.
          Кто-то из администрации выставки раздал нам памятные значки «Интергормаш-67». Ребята тут же нацепили их на грудь. Но через полчаса тот же сотрудник, почти со слезами на глазах, просил нас возвратить эти значки в обмен на такие же, но миниатюрные. Большие были предназначены высоким иностранным гостям. Таких значков было малое количество. Я не отдал свой значок из принципиальных соображений… Вот такие воспоминания подарил мне этот красивый необычный значок, который теперь занимает равноправное место рядом с моими наградными знаками.

          Следующие два года ничем примечательным для меня не выделялись. Ежедневная работа, домашние дела… В августе 1969-го года мы вдвоем с сыном Серёжей отправились в Крым отдыхать «дикарями». Я, еще находясь в Таганроге, совершил кратковременный круиз на южный берег Крыма вдвоем с мальчишкой, соседом по двору. Место для отдыха тогда мы выбрали действительно «дикое» – юго-восточную оконечность Аю-Дага. И теперь мы с Серёжей отправились туда же. Спустились с вершины горы по каменистому ущелью к самому морю туда, где Аю-Даг (Медведь-Гора) опустил свою «морду» в голубое море. С левой стороны горы был посёлок Фрунзенское, с санаториями Министерства Обороны, а справа – знаменитый «Артек». Среди скал, уходящих красивой толпой в море, были два галечных пляжика. Один шириной в два метра, другой  пошире, метров семь. Райское место! Одно неудобство – нет пресной воды. Но у нас с собою была маленькая надувная, резиновая лодка. Размером с половину обыкновенного корыта. Сын уже «взрослый» – целых пять лет, оставался в нашем жилище-палатке, а я с маской, трубкой и ластами, держась за лодку, отправлялся за пять километров по морю во Фрунзенское за пресной водой и продуктами. На плавание туда и обратно уходило четыре часа. Но однажды поднялся небольшой шторм и меня, уже с обратного пути, спасатели возвратили во Фрунзенское. Дождался ночи, проигнорировал запрет выходить в тёмное время в море и благополучно возвратился на нашу базу. Сын вёл себя по-мужски …
          Однако вскоре, бдительные пограничники заметили скрытый за камнями наш костерок. Утром причалили два погранкатера и нас увезли в свое расположение на мыс «Утёс». Прочитали нотацию, взяли с меня подписку о неповторении, в будущем, нарушения пограничного режима и выпроводили за ворота. Оставшиеся три дня до отъезда домой, мы отдыхали на пляже, огороженном забором, в Солнечногорском. Лучше бы ехали сразу домой, чтобы не замарать впечатление о двухнедельном наслаждении на берегу Аю-Дага. Не мы придумали: пляж в Солнечногорском заслуженно называли резервацией…
          Осенью 1969-го года у нас родилась дочь Наташа. Забот прибавилось, но что они по сравнению со счастьем, когда в семье появляется маленькое (некрикливое!) существо! Жизнь приобретает новые окраски. На первое место стали дети, семья. А как быстро летит время! Вот уже дочка делает первые шажки. И не успели оглянуться, а она уже школьница! Не всё как в сказке, было всякое…  И детские болезни, и постоянная нехватка денег на нормальное существование, и печальные прощания с родными людьми. Умерла Танина бабушка, а вскоре, непостижимо и неожиданно – мама, Елена Владимировна. Светлая память вам, дорогие женщины…
          Но жизнь идет, продолжается в детях, внуках. Есть работа, есть жильё, а развлечения и сами себе придумывали. Наша дверь для Таниных сотрудников, моих товарищей и, что особенно радостно – для сверстников наших детей, – никогда не закрывалась. Это счастье, если ваш дом наполнен детскими голосами! А взрослые на вечеринках, кроме разговоров, пели песни. Но это уже была другая музыка. Не та, что я слышал в детстве. Радио и телевидение прививало новые, хорошие и талантливые песни. Но мы, дети сороковых годов, не забывали задушевные народные песни. Песни наших родителей.
          Каюсь, – моя натура постоянно требовала от меня, чтобы я отдавался какой-либо деятельности. То ли в личном, то ли в общественном плане. Увлёкся нумизматикой, но когда дошло, что удовлетворение этой страсти бьёт по бюджету семьи, прекратил покупать редкие монеты. Продолжал заниматься радиолюбительством. Даже получил позывной радиолюбителя. Слава Богу, что это выглядело, не так сумасбродно, как у некоторых моих коллег по эфиру. А вот спортивный туризм, сначала робко, а потом мертвой хваткой обуздал мою душу. И я не раскаиваюсь в этом. Соединились вместе любознательность, страсть к путешествиям и общественная деятельность. Спортивный туризм – явление уникальное, характерное для второй половины 20 го века. Это не отдых, а как в шутку говорили – образ жизни. В путешествии, кроме познавательной стороны, планировалось преодоление естественных препятствий, порой опасных для жизни. Об особенностях этого вида спорта, о походах речь пойдет позже. А нетерпеливому почитателю экстремальных картинок скажу, что спортивный туризм – школа мужества, возможность для каждого проверить – на что ты способен.
          Каждый четверг туристский люд собирался в городском турклубе. Обсуждались, решались сотни вопросов подготовки к новым походам или отчеты о пройденном пути. Руководящим центром этого движения была областная федерация спортивного туризма. Я имел честь быть ее председателем с 1975-го по 1991-й год. Целых пятнадцать лет! Перевыборы производились ежегодно. Походы, соревнования, слёты – на фоне обычной производственной работы, делали жизнь интересной, увлекательной. Годы идут, наполняются встречами и контактами с людьми, достойными признательного описания. Но следующие строчки усилием воли я выдавливаю из себя со слезами на глазах.
          Погиб наш Серёжа. Наша надежда и опора. Смысл нашего существования…
          Отслужил армию и перед вторым курсом учебы в институте решил подзаработать деньжат. Устроился грузчиком в отделение сельхозтехники. Узнав, что он работает зацепщиком на автопогрузчике, я объяснил ему, что допуск к такой работе требует специального обучения и наличия соответствующего удостоверения. Сережа сказал, что завтра он работает последний день. Он навсегда остался последним днём…
          А слезы матери льются и по сей день…

«Славься, шахтеров племя…»

          В 1971-м году пошла пошесть: парторгами на предприятиях должны быть рабочие. На нашем заводе нашли подходящую кандидатуру. Предлагают, чтобы я, согласился. Высокая, мол, честь! Освобождённый секретарь парторганизации может быть только при наличии 400-т партийцев, на заводе только 360. Работа большая и ответственная. Уж тут надо отдавать всего себя. Спрашиваю:
– Как вы мыслите: я, как рабочий, должен зарабатывать себе на хлеб с инструментом в руках, а заодно выполнять такую ответственную работу? 
          Два раза вызывали в райком. Насилу отбоярился. Но уйти с работы пришлось. Не одобряю, мол, линию партии…
          А тут получил приглашение от друзей: идти работать в Базовую изотопную лабораторию. Была такая научно-производственная организация в министерстве угольной промышленности. Основная задача предприятия (сокращенно – БИЛ.) – контроль, посредством ионизирующего излучения,  наличия  угля или породы в ёмкостях  технологической цепочки. От подземного забоя до железнодорожных вагонов на поверхности. Так я стал шахтёром. В обслуживании – все шахты Донбасса и треста Павлоградуголь, который ещё назывался Западным Донбассом. Работа интересная – шахтная автоматика, двумя словами. И, к сожалению, вредная. Кроме работы под землёй, другой вредный фактор – ионизирующее облучение. Предельная норма за год – пять рентген, как у космонавтов. Но мы, учитывая нашу элементарную безалаберность и случайные аварийные ситуации, принимали «на грудь» значительно больше нормы. К негативу надо отнести ещё и постоянные командировки, и относительно небольшую зарплату. Не шахтёрское жалование, но, всё ж таки, больше в два раза, чем на заводе.
          Бог с нею, с той угольной пылью и радиацией. Зато отпуск – почти два месяца и выход на пенсию в 50 лет. Так рассуждали немногие. Другие прозревали, испытав «прелести» подземного труда и не задерживались. Текучка кадров была постоянной. Особенно после Чернобыля. До многих дошло почём фунт лиха.
          Я проработал в Базовой изотопной лаборатории 23 года. Обслуживал радиационную аппаратуру почти на всех шахтах  Донецкой области и на всех семи шахтах Западного Донбасса. Эти 7 шахт были закреплены за моей бригадой. Посвящать читателя в специфику нашей работы я не вижу смысла. А о людях, и об экстремальных ситуациях?.. Люди самые разные. На шахтах мы контактировали, в основном, с механиками подъемов, механиками по автоматике и подчинённым им персоналом. Учитывая наш необычный рабочий профиль, уникальность наших средств автоматики, нас везде встречали как желанных гостей. Если надо опуститься в шахту или выехать на поверхность – в нашем распоряжении всегда грузовой скип. Людской клетью пользовались редко. Всех машинисток подъемов знали по именам, а они нас, тоже. С руководителями шахт общался я, и то, когда приносил им на подпись финансовые документы. Запомнился Звягильский, директор шахты имени Засядько. Только у него на планёрке технический состав шахты стоял по стойке «смирно». Пока не закончится планёрка.
          А вот с Героем Соцтруда, директором шахты имени Абакумова Шупенко, контакты были специфическими. На шахте отработали какой-то горизонт, а нам об этом не сообщили. Отдел шахтной автоматики, в нарушение всех строгих правил, самостоятельно демонтировал с горизонта источник ионизирующего излучения и собирался, опять-таки, самостоятельно установить его на другом месте. Затянули время. А когда всё смонтировали, оказалось, что в защитном контейнере нет этого самого источника. Маленькой ампулки, в которой находился в порошкообразном состоянии радиоактивный цезий. Чрезвычайная ситуация! Мы с радиометрами обследовали все мыслимые места в подземной части шахты. Безрезультатно. На поверхности – то же. Случайно заходим в общую нарядную – есть повышенный фон! Определяем по максимуму излучения местоположение радиоактивного источника. На антресолях второго этажа общей нарядной расположен буфет. Заходим. Радиометр зашкаливает! Теперь бы это называлось терроризмом. Первая мысль: разгерметизировали ампулу и рассыпали порошок в буфете. Да это же хуже Чернобыля в миниатюре! Берём мазки (пробы) с прилавка, со столов, со стульев, со стены, удаляемся от буфета и меряем фон на мазках. Мазки чистые! То есть порошок не рассыпан! Отлегло немного. Спрашиваем:
– Что за стенкой?
          Главный инженер шахты, сопровождавший нас, с дрожью в голосе сообщает:
– Техническая нарядная.
          Там уже не фон, а настоящее излучение. По максимуму определяем: источник в стуле. Тридцать стульев, оббитых зелёной материей, в зале и два за столом на небольшом возвышении. Третий стул между ними – красный. Во время нарядов директор сидел на красном стуле, а слева и справа от него на зелёных стульях всегда, как и заведено – главный инженер и парторг. Источник в красном стуле. Под сидением, в дереве, просверлено углубление по диаметру ампулы и аккуратно замазано, под цвет деревяшки, пластилином.
          Меня поразила реакция директора, когда мы ему докладывали о результатах поисков. Если быть точным – никакой реакции. Ни в голосе, ни на лице. Это при том, что он с симптомами облучения лежал в больницах Донецка, а потом и Харькова. Зато главный инженер сполна компенсировал спокойствие Шупенко. С обречённым, растерянным выражением лица твердил постоянно:
– Что будет с моим здоровьем, ведь я же тоже получил дозу облучения?!
          Мы его успокаивали и после прикидки в расчётах сообщили, что его доза не идет даже в сравнение с директорской. Но он не унимался.
          Потом было длительное расследование. Мыслимо ли: покушение на жизнь Героя Социалистического Труда! Расследованием занимались соответствующие органы из Москвы. Под подозрением были все поголовно. И работники шахты, и мы сотрудники обслуживающей организации. Уж больно умно, со знанием дела было произведено покушение. Меня три раза вызывали на допрос. Вопросы были одни и те же. Каждая новая объяснительная сравнивалась с предыдущей.  Выискивалась хотя бы маленькая зацепка. Преступление не было раскрыто и его мотивы не установлены.

          В нашей бригаде был выработан особый стиль работы. Мы запасались необходимым количеством аппаратуры, тщательно делали ее прогонку в лаборатории и, выезжая на техобслуживание, брали с собой полный комплект приборов для замены установленных на шахте. Речь идет только об электронике. Источники излучения подвергались замене редко. Электронику всю заменяли, а поработавшую на шахте в течение года везли домой на профилактический ремонт. В итоге – выездов по вызову на объект у нас было мало. Конечно же, наш опыт распространялся руководством нашей фирмы и на другие, родственные нам по функциям, подразделения.
          Кроме нашего, производственного отдела, в БИЛе были отделы, разрабатывающие новую аппаратуру и технологии ее применения в угольной промышленности. И по производственным потребностям, и по личным вопросам радиолюбителя и рационализатора, у меня во всех отделах были приятели и наставники. С гордостью сообщу: врагов и недоброжелателей я не имел!
          Пишу и задумываюсь: а не самовосхваление ли это? Скрупулёзно оцениваю свою бытность того времени и думаю, что мои воспоминания прочтёт же кто-нибудь из бывших сотрудников, знающих меня. Что они подумают? И успокаиваюсь – моя совесть чиста. Вспоминаю работавшего со мной Мудрякова Геннадия, родом из села – родины Ломоносова. Мы с ним разработали гамма-реле без активных элементов в схеме, то есть без ламп и транзисторов, и были с этим прибором участниками Всесоюзной радиовыставки радиолюбительского творчества. Нас даже отметили там: дали не призовое, а только четвертое место в разделе промышленной автоматизации. Но все равно мы торжествовали.
          Большое влияние на меня оказывал руководитель одного из отделов, человек с мировым именем радиолюбителя, автор многих книг. Настольных книг каждого, уважающего себя, радиолюбителя. Речь идет о Яйленко Леониде Петровиче. Человек энциклопедических знаний, он был примером для всех. Я не помню случая, чтобы Леонид Петрович отказал кому-либо в помощи. А как тепло он поддерживал нас с Татьяной, когда у нас случилось большое горе. Как много значат хорошие слова, принимающие чужое горе как свое!
          Начальник нашего производственного отдела, Плахтий Михаил Данилович, у которого главная черта, на мой взгляд, заключалась в рациональном мышлении, рассудительный, спокойный человек – был для нас как заботливый отец. Я не помню, чтобы он на кого-либо повышал голос. Даже на отъявленных разгильдяев. А они, при нашей текучести кадров, как уже отмечалось, не были исключением. Когда в производстве что-то не получалось, Плахтий, после наблюдения за процессом, произносил слова, ставшие для окружающих поговоркой:
– Я не знаю как, но не так!
          А любую постановку задачи начинал с длительного вступления, на что наши острословы ехидно замечали:
– Что вы, Михаил Данилович, начинаете от Северного автовокзала! Можно короче?!
Наш начальник соглашался, кивал головой и продолжал в том же ключе, с которого начинал…
          В то время, еще до появления закона, начали образовываться советы трудовых коллективов. Выборный орган, совместно с администрацией управлявший производством. Некое проявление демократии. Меня, неугомонного активиста-общественника избрали председателем совета. Это явление теперь заставляет меня задуматься: откуда брались силы и время одновременно быть в трех ипостасях: руководить советом федерации спортивного туризма, то же в совете трудового коллектива и быть бригадиром на производстве?! На советы трудовых коллективов, по принятому впоследствии закону, возлагались контролирующие функции. Сейчас, даже трудно представить, но тогда любой документ, представляющий материальные расходы, был недействителен, если на нем не было подписи председателя совета трудового коллектива. Подписи простого рабочего…
          Может, так было только у нас, опыт работы советов не распространяли. Но директор лаборатории Морусан Роберт Станиславович, сын латышского стрелка, сражавшегося за Советскую власть в годы гражданской войны, строго соблюдал новый закон. Роберт Станиславович добровольно посвящал меня в основы управленчества, брал на все совещания в вышестоящие органы. Три года общения с ним расширили мой кругозор, мое самообразование.
          Но «недолго музыка играла». Игру в демократию без шума закрыли. Начался хаос – лихие девяностые годы.
          В то время, ко всему прочему, я был общественным редактором нашей стенной газеты. В последнем ее номере написал на полгазеты статью по поводу «перестройки» – «На крутом повороте». В ней звучали нотки сомнения и предостережения. К сожалению, я не ошибся. А вскоре прогремела катастрофа. Страны – нашей Родины, не стало. Уже давно звучат робкие сожаления о случившемся, но где были вы, 18 миллионов коммунистов, «организующая и направляющая сила общества»?! Невольно напрашивается сравнение – стадо баранов. Закрыли даже центральный орган компартии – ленинскую «Правду». Я с трудом собрал в нашей парторганизации какие-то деньги и отправил их в редакцию. Приписал: «Из «Искры» возгорится пламя!». Не возгорелось. Безумному народу нравился популист Ельцин. Три предателя народных чаяний – Горбачёв, Ельцин и Кравчук – под благовидными намерениями обрекли народы на страдания. Теперь это уже знают все, но должные оценки содеянному преступлению громогласно не звучат. Мало того – в Москве Ельцину поставили памятник. Не удивлюсь, если так же отблагодарят и остальных двоих.
          Зазвучало, непривычное для русского человека, слово – элита. Это либералы, «законным» образом гребущие под себя достояние народа, обзывающие народ быдлом и в то же время, на словах, ратующие за этот самый народ.
          Поработав еще два года, как пенсионер, я ушел на пенсию. Морусан, наш директор, еще раньше меня удалился на заслуженный отдых. И ни ему – профессионалу, ни мне – дилетанту, управленческий опыт больше не пригодился. Хотя, что-то похожее на труд управленца, в моей дальнейшей жизни еще было.
          Заканчивая главу, охватывающую такой продолжительный период жизни, в котором командировочные поездки, работа в шахте и бурная общественная деятельность выпала на время кардинальных изменений в обществе, не могу не сказать о той отдушине на работе, что мы сами себе устраивали. Опять-таки, речь пойдёт о туризме. Группа энтузиастов лаборатории еще в начале восьмидесятых объединилась в спортивную секцию водного туризма. Условия позволяли, администрация содействовала нашим устремлениям. Приобрели разборные байдарки, в военторге купили большой надувной спасательный плот и наладили выпуск, для себя, пластиковых разборных байдарок. Исходили, составляя описания, многие маршруты по речкам Донбасса. Постепенно осваивали водные пути в Карпатах, на Кавказе и на более удалённых территориях Союза. участвовали в областных соревнованиях туристов-водников и даже проводили свои собственные, на речке Кальмиус, возле села Староласпа. Из двухсот двадцати сотрудников нашего предприятия, – шестьдесят числилось в турсекции. Качественный показатель тоже был высок. В наших рядах было много разрядников, двое подняли свой уровень до кандидатов, а двое стали мастерами спорта СССР.
          Наша секция, наряду с другими, стояла у истоков парусного туризма в области, получившего развитие в те годы и не сдающего свои позиции сейчас. Участвовали во всех донецких регатах, благо – Азовское море было в нашем распоряжении. Лично себе я изготовил небольшую яхточку, спустился на ней по Миусу в море и определил ей порт приписки – близкий мне Таганрог. После нескольких круизов по Азову подарил свой парусник пионерлагерю в поселке Седово. На радость детишкам…

История донецких рудников,
С копален, шахт и снова до копален,
Насчитывает больше трёх веков.
Шахтёрский труд в веках прославлен.

Народ шахтёрам памятник воздвиг – 
Он в песнях, где и скорбь, и слава.
И я шахтёрам посвящаю стих,
Я сам шахтёр – имею право.

Добыча – миллиарды тонн угля, 
И памятники – сопки-терриконы.
Породу тоже выдавали на-гора – 
У технологии свои законы.

Какими тоннами тепло измерить, 
Какими метрами измерить свет,
К чему шахтёров мужество примерить?
Таких мерил на свете нет!

Прискорбно, но добыча – с кровью,
Ведь уголь добывать – подземный бой.
Трагедии воспринимаем с болью.
Донбасс! Мы всё равно с тобой!

Я знаю, как шахтёры в сорок первом,
И, даже, без повесток шли на фронт.
И жизни отдавали не в подземном – 
Смертельный раздвигая горизонт.

Проходят годы, снова испытанья:
Гром взрывов на поверхности опять.
Нацисты подвергают нас страданьям.
Прочь обушки! Винтовки в руки взять!

В забое – лёжа или на коленях – 
Лишь так возможно. Повторю одно: 
– «Донбасс никто не ставил на колени
И никому поставить не дано»!

«В пустыне знойной и скупой…»

          Путешествия, поездки и работа в других местах, далеких от дома, немыслимы без фотоаппарата. Без старого надёжного «Зенита», входившего в неизменяющийся перечень вещей, обязательных для автономного существования. После каждой поездки, по возвращению, начинала работать настоящая фотолаборатория на дому. Закупив необходимые химикаты и фототовары, первым делом надо проявить пленки. Собрать к ночи аппаратуру, приготовить химикаты и…процесс пошёл. Как правило, к утру, на глянцевой или матовой бумаге, ёще невысушенные фотографии возвращали память в другие края. Иногда фотопроцесс не был срочным, но часто незамедлительно надо было делать отчёты и подтверждать их снимками. Художественное начало уходило на второй план. Потом шёл отбор снимков. Что-то шло в дело, а большинство – в папки, кульки, свертки и прочие мягкие или твердые «хранилища». За годы активного фотодокументирования собралось и уместилось в трёх мешках тысячи фотоснимков. Такой уж характер: ничего не выбрасывал. Не скажу, что настала пора – просто появилось больше свободного времени.  Пришла мысль  навести порядок в фотоархиве. Навести порядок – не получилось…
          Уже в самом начале просмотра россыпей фотоснимков возникла мысль ознакомить, поделиться фотоисторией с близкими или просто знакомыми людьми. После размышлений и тщательного анализа задуманного, понял: теперь это не в моих силах. Да и умения переводить визуальную картинку в цифровую, у меня нет. Как нет и необходимой техники. И тогда восторжествовало слово. Описать бы походы так, чтобы не разрознённые картинки, а цепочка событий с конкретными людьми, их действия, переживания и устремления возникли перед читателем, образовав в мыслях невиданную глазами картину. А вот для этого есть всё: цепкая память, листы бумаги, авторучка и, слава Богу, некоторое умение.
          Описывать всё подряд? Не хватит ни меня, ни терпения читать у потенциального читателя. Выбрать несколько «самых-самых», дорогих памяти походов? По тем же причинам – занятие рискованное. Остановился только на двух эпизодах «скитальческой» жизни, характерных для спортивного туризма. Нельзя перегружать читателя… К тебе же, читатель, есть просьба: обратить внимание на характер героев повествования, на наш Донбасский Характер.

          Как бы ни было хорошо, детально продумано путешествие, в нем всегда таятся риски, непредвиденные обстоятельства, неожиданные ситуации. Опыт снижает вероятность встречи с неожиданностями, но не исключает их совсем. Речь, конечно, идет о неприятных проявлениях. А приятные, как-то: неожиданные встречи, незапланированные полезные остановки в пути или, даже, нарушение графика движения, что бывало редко; изменение маршрута ради ознакомления с чем-то необычным, неповторимым – оставляют приятные воспоминания, положительно влияют на психику, обогащают познания.
          Другое дело, когда путешественник сталкивается с такими обстоятельствами, что не видит приемлемого выхода, разве только что развернуться и возвращаться домой. И не важно, куда лежал его путь – на отдых к тёплым морям, в гости к давно невиданным друзьям или в безлюдные северные края полюбоваться первозданными красотами природы. Что ни говори, а в спортивных туристских походах встречи с неожиданностями не были исключением. Наш рассказ об одном таком случае, когда препятствия подкидывала не природа, к ним профессионалы-путешественники всегда были готовы, а бездушные люди, ставшие на нашем пути.
          Маршруты сложных путешествий у нас, туристов-водников, пролегали в горных районах рядом с государственной границей СССР. Кавказ, Памир, Тянь-Шань, Алтай, горно-таёжные районы Сибири и Дальнего Востока – везде были донецкие туристы. Попасть на заманчивые водные маршруты было сложно. Везде были пограничные, закрытые для приезжих зоны. Но был порядок: в соответствующие органы отсылался запрос на прохождение определенного маршрута в  пограничной зоне, указывались точные сроки и паспортные данные каждого участника похода. Почти всегда к началу похода мы получали соответствующее разрешение и… с Богом…
          В тот раз наш маршрут включал, на начальном этапе, изюминку: сплав по горной речке Кок-Су (Зеленая вода, речка.) Погранзона начиналась в 80-ти километрах от советско-китайской границы, проходящей по горному хребту. А погранзастава располагалась в равнинной части, в начале погранзоны.
          Со всеми необходимыми документами-разрешениями мы пришли к начальнику погранзаставы, уведомили о нашем маршруте, но получили отказ: 
          – Мне ничего не известно о вашей просьбе, пустить в погранзону не разрешаю. Разговор закончен.
          В нашей практике такое было впервые. Зная, что погранзастава не конечная инстанция, мы, все ж таки, продолжили разговор:
          – У нас плановое мероприятие. На него затрачены государственные деньги. Мы имеем соответствующее разрешение Министерства внутренних дел СССР и не намерены отступать. Завтра же едем в погранотряд, и там будем искать правду-матку.
          Начальник задумался. 
          – Зачем вам ехать в Панфилов (расположение погранотряда), ко мне послезавтра приезжает руководство погранотряда, я передам начальнику вашу просьбу. Оставьте мне свои документы.
          Два дня волнительного ожидания. К утру указанного дня мы с Леонидом Красовым, моим заместителем, уже были возле КПП заставы. Надеялись, что начальство пригласит нас на беседу. К одиннадцати, действительно, прибыли четыре легковые машины с пассажирами в погонах. Ждем, волнуемся. Через пару часов вся четверка, не останавливаясь, показала нам хвост. Просимся у часового к начальнику, а начальник сам идет к нам навстречу. В руках наша папка с документами. Ну, говорим друг другу, обошлось без нас. Начальник протягивает нам папку и с каменным лицом сообщает:
– Начальник отряда даже не стал смотреть. Велено «не пущать».
– А почему не пригласили нас? Мы же рядом!
          Но разве такого ответа мы ждали от советского офицера:
– Я считаю, что моих слов достаточно и не морочьте мне голову.
          Повернулся и ушел не прощаясь. 
          Идем в лагерь молча. Но в голове мысли роем: 
– Леня до этого городка, где погранотряд, по карте чуть больше двухсот километров. Считаем, что все триста. Дороги есть. Сутки туда, сутки обратно. А там мы уж не отступим. Едем?
          Леня остановился, посмотрел на меня.
– Едем. Что будет – не знаю, но пусть они знают, что «Донбасс никто не ставил на колени!»
          Тут уж я остановился. Смотрю на своего заместителя с восторгом.
– Слова нашего поэта относились к врагам, а это, будто-бы наши защитники? 
– Все равно. Пусть знают.
          Собрали группу, объяснили ситуацию, объявили решение. Слабохарактерные люди в сложные и опасные походы не ходят. Все смотрели на нас если и не с восхищением, то уж точно – с одобрением и надеждой. 
          Не теряя времени, отправились в близлежащий поселок, расспросили местных, как добраться до Панфилова. Получили кучу рекомендаций и, главное узнали, что рано утром будет проходящий автобус до Алма-Аты. На полпути надо выйти, а там уж как повезёт. На попутных машинах можно к вечеру добраться до конечного пункта. 
          Переночевали у костра. Утром сели в автобус. Едем. Пустынный пейзаж. Глазу не за что зацепиться. Останавливаемся в первом, на пути, поселке. Кто-то вышел, кто-то зашёл. В селе домики из красного кирпича, улица ровненькая, заборов никаких нет. Спрашиваю у соседа по сидению:
– Как называется село?
Ответа не разобрал, но узнал: в селе живут немцы. Те, которых выселили с Поволжья в войну. Следующая остановка в селе, гле были очень знакомые нам строения. Беленькие хаты, заборы из дикого камня. Входят две молодые женщины и разговаривают на чисто украинском языке. Смотрю вопросительно на соседа, а он уже как гид-экскурсовод:
– А здесь живут украинцы, те, которых выселили с Западной Украины и сюда переправили.
          Изумлению нет предела. Так и доехали по пустынной местности до развилки на Алма-Ату. С нами никто не вышел. Прошли немного в нужную сторону, остановились на пригорке. Тут и будем ждать попутку. Осмотрелись. Вокруг пустыня с песчаными барханами. И вдруг заметили в полусотне метров от нас, на обочине, сидящую сгорбленную фигуру. Подходим ближе. Сидит старик-аксакал с жидкой белой бородой, как и положено аксакалу. На нас никакого внимания. Так полдня и пробыли рядом, и словом не обменялись. Тогда еще не было фильма «Белое солнце пустыни» и не приобрёл популярности вопрос из уст Сухова:
– Давно сидите, старики?
          Но как режиссер точно передал эту особенность среднеазиатских аксакалов!
          Леня мучился от безделья, а я читал только что вышедшую в свет брошюру с новыми сведениями о гибели «Титаника». Жуткий, захватывающий рассказ. У нас невыносимая жара, воды осталось во фляге чуть-чуть, а там, в Атлантике холод, все в воде. Это о тех, кому повезло. О неушедших на дно вместе с «Титаником». Кое-кто выжил…Диссонанс ситуации от жары не спасал…
          Наконец повезло: добрались на попутном грузовике до КПП, расположенном километрах в 20-ти от Панфилова. Аксакал остался сидеть на обочине…
          Дальше пропускали только местных, с местной пропиской в паспортах. Битый час я уговаривал молоденького лейтенанта пропустить и нас. Но ни в какую. Довел нас до «красного каления». Пришлось пойти на крайнюю меру: расположились прямо перед воротами КПП и сказали, что не уйдем пока не поговорим с начальником погранотряда. Он о нас знает. Сдался лейтенант. Позвонил в отряд и получил приказ: 
– «Пропустить».
          Солнце шло к закату, когда мы встретились с подполковником, начальником особого отдела отряда. И то хорошо. Этот начальник пригласил нас в свой кабинет, предложил присесть на мягкий диван и начал специфичный для его должности разговор:
– Вы из Донбасса, расскажите, как вы там живёте-поживаете.
          Потом вопросами прощупывались сведения о нашей с Лёней работе. Как и чем добывают уголь, а Лёне, коксохимику, задал вопрос:
– Если уголь горит и так, зачем его сжигают в коксовых батареях, а потом жгут в доменных печах?
          Когда подполковник убедился, что мы те, за кого себя выдаём, перешёл к нашей просьбе. 
– Мы, разрешим вам подняться по Кок-Су вот до этой точки.
          Он подошел к огромной, на всю стену карте. Мы тут же активно подключились к разговору.
– Начало сплава ещё ниже, указанного Вами пункта.
          Подполковник недоверчиво посмотрел на нас и спросил:
– Откуда такая уверенность?
          Пришлось объяснить, что на район нашего маршрута у нас есть карта-топооснова и мы, поэтому, очень чётко знаем даже каждый поворот реки.
          Поверил и к своей карте не пригласил. И тут же перешел к делу:
– Мы выдадим вам радиостанцию, и вы каждый день будете докладывать о своем местонахождении. Помолчал и выдал новое:
– А проще, сделаем так: в сторону границы есть телефонная линия. Мы дадим вам трубку, на линии есть места подключения, будете извещать нас по телефону…
          Долгая пауза, потом неожиданное продолжение:
– Впрочем, ничего не надо, мы и так будем знать – где вы. Фотоаппараты есть?
          Мы уже совсем сбитые с толку подобными рассуждениями.
– Как же, без них невозможно сделать отчет! –
Уточнили мы, подчёркивая важность нашего мероприятия.
–Делать снимки не поднимая угол фотографирования выше тридцати градусов!
Это было последнее наставление. Мы не стали уточнять, как нам выдержать эти 30 градусов и кто нас будет проверять, и каким образом…
Разговор закончился неожиданно:
– Где будете ночевать сегодня?
Мы похлопали по нашим рюкзакам:
– У нас спальники, мы в скверике присмотрели место.
– Не годится!
          Берет трубку, звонит, называет женское имя-отчество:
– Сейчас придут два геолога, устройте их на ночь.
          А нам пояснил, что в гостинице нас ждут. Геологи…да хоть горшком назови…
          Встал, пожелал удачи, пожал руки. Обменялись двумя последними предложениями: 
– А как же разрешение для начальника погранзаставы?
– Я позвоню.
          Все дальнейшие события о возвращении к группе, о заброске к началу маршрута, сплаву по горной реке интересны и понятны нашему брату-путешественнику. В борьбе с природой мы получаем удовлетворение. В общении с бездушными людьми – иногда травму на многие годы. Сколько лет прошло, а помнится. Но в целом – путешествие удалось на славу. Да! На обратном пути из Панфилова мы не увидели уже аксакала, что сидел на обочине…

Ты помнишь, в знойном Казахстане
Вдвоем мы шли среди степей?
И вспоминать мы не устанем
Дороги, реки и друзей!

Как далеки теперь те годы,
Как постарели два бойца!
И разлучаются народы;
Друзья же вместе, до конца!

«Ходили мы походами…»

          С чувством неудовлетворенности приступаю к последнему очерку о своих путешествиях, светлыми страницами, заполнившими мою жизнь. Если откровенно, – можно много и много рассказывать об интересных, захватывающих случаях, где так или иначе я был свидетелем или участником. Но надо знать меру. И прежде чем приступить к последнему сказанию путешественника, я обязан, хотя бы вкратце вспомнить о друзьях того времени, которых у меня было много: от Калининграда до Иркутска. Со многими из них я бывал в походах, с некоторыми и сейчас поддерживаю связь. Все достойны упоминания, но, увы! Нельзя объять необъятное!
          В Алма-Ате водным туризмом руководила Дреева Любовь Алексеевна. Человек необычайной энергии, организатор и активный путешественник. В нескольких походах мы участвовали вместе. В смелости и мужестве, а также в мастерстве отказать ей нельзя. Так уж получилось, что в сложные моменты мы управляли одним катамараном-двойкой. Как-то пригласили меня алмаатинцы быть у них инструктором на съемках телефильма: «В походе только девушки». Ну, почти копия знаменитой ленты «В джазе только девушки». Мания самоутверждения слабого (прекрасного!) пола, как хотите. Где были несложные препятствия или бытовые сцены – там, действительно, только девушки. Но вот режиссёр требует сверхэмоционального кадра для финальной сцены.
          На той же речке, где проходили киносъёмки, есть сложный порог. Речка же – Чилик, что в Казахстане, а у порога было впечатляющее туристское название: «Сто тысяч долларов». Надо его пройти. Зная действительную подготовку Любиных красавиц, я воспрепятствовал авантюре. Но с другой стороны я хорошо знал касту киношников. Они не отступятся. Люба подходит ко мне.
– Давай вдвоем удовлетворим желание режиссёра!
          Если женщина просит… Девчат поставили на страховку в конце порога. Для очистки совести. Они и спасконец-то бросать не умеют.
          Итак, внимание – мотор, камера! На самом входе в порог, на отбойной волне, катамаран встал на дыбы, как ретивый конь. Миг и мы были бы под ним. Сумели, всё ж таки, поставить его «на ноги». Еще несколько ступеней проходим благополучно. В конце порога неожиданно левым поплавком выскакиваем на обливной валун. Катамаран кренится больше 45 градусов вправо и застывает. Кричу, нет – ору!
– Не боись!
          Цепляюсь веслом за воду, стаскиваю наше надувное судёнышко с камня, и мы снова имеем ход. Всё было настолько скоротечно, столько потребовало внимания и усилий, что на берегу я никого не заметил. А может, никого там и не было? Но кто-то же снимал кино! Причалили, вытащили нашу посудину на берег и свалились без чувств. Не знаю, как Люба, это я о себе. Потом размотал, снял с лица косынку, закрывавшую мужские черты лица. В том, известном фильме тоже был один мужчина…  И наше кино получилось на славу!

          А через несколько лет был еще один экстремальный случай, разделенный нами на двоих. Но он был в далекой Сибири, на реке Витим, известной всем, как Угрюм-Река. Была сборная группа, – худшее, что может быть в спортивном туризме. Несколько россиян, Люба из Алма-Аты и я. Договорились встретиться в Нижне-Ангарске (самый север Байкала).
          Из Донецка я прилетел в Алма-Ату. Оттуда, уже с Любой, самолетом до Красноярска, а дальше поездом. В Нижне-Ангарске, в железнодорожной кассе нам дают записку: «Уезжаем, ждём на пересечении БАМа и реки Калар». Прекрасно! Как в фильме приключений!
          Дальше путь по БАМу через Северо-Муйский хребет. Через сутки мы на месте. На пункте встречи следы пребывания группы и, на видном месте, записка: «Переваливаем через хребет, а оттуда, вместе с вами начинаем сплав». Таких действий не только у туристов, а и у простых, нормальных людей не числится! Догонять по таёжному бездорожью, без подробной карты, с грузом на плечах, неизвестно где идущих…не знаю, даже, как их назвать.
– Люба, собираем катамаран, сплавляемся по Калару до Витима, а там уже и до Муи (посёлок на Витиме). Придём, думаю, раньше них. И отдохнём заодно.
          Решили и в тот же день отчалили. Река спокойная. Один порог на Каларе обнесли, чтобы не рисковать. Остановились уже в сумерках, даже ужин не готовили и – спать! К обеду прошли Мую. Река Витим – как море. Идем, потихоньку подгребая. Резкий поворот вправо и увеличение скорости течения – не насторожили. Дошло, когда река сузилась, вошла в скалы и картинки быстро стали менять друг друга. Взгляд вперед и…ужас! Вся река прямо бьёт в отвесную скалу, образовывая громадный, закручивающийся навстречу потоку, водяной бурун.
          Влево, к более пологому берегу, уже не успеем; справа – громадная водяная воронка. Струи воды образуют сумасшедшие завихрения по часовой стрелке. Шум, грохот тоже впечатляют. Кричу Любе:
– Вправо, вправо резко!
          Представьте себе: человек дремлет, и вдруг его толкают с обрыва в воду. Таково, приблизительно, было наше состояние. Зацепились за кромку водной воронки вёслами, а дальше как на карусели. Крутимся по кругу диаметром метров пятьдесят, подальше держимся от ревущего потока речки, а причалить к крошечному пятачку между скал не можем. Проносит мимо. Сколько было попыток – не помню. А когда, всё ж таки, втиснулись между скал и вытащили катамаран из неотпускавшей нас воды, вспомнили поговорку: «к беде неопытность ведёт». Но, думаю, её надо дополнить. Добавить словом – расхлябанность!
          Порог, как мы потом узнали, называется Парамским. Для многих он стал отпрвной точкой в мир иной…
А мы, достаточно возбужденные, прошли вниз по Витиму до небольшого притока справа, где, по моим расчетам, должны были появиться наши… Наконец-то приготовили горячий ужин, перекрыли приток-речушку длинной верёвкой-спасконцом, чтобы ожидаемые нами не проскочили нас.
          Сидим возле костра, весело вспоминаем Парамский порог. Рядом в ельнике хрустнула ветка. Потом ещё. Хватаю топор, ищу фонарик. На противоположном берегу речушки в ельнике медведь. Агрессии не проявляет. И мы не активничаем. Добавляем дров в костёр и садимся в стороне от огня. Пристально, волнуясь, наблюдаем. Будто бы ушёл. Сон ушёл тоже. Палатку ставили напрасно.
          Утром посмотрели следы. Впечатляющие следы!    Мы не ошиблись. К вечеру пришли наши, теперь уже попутчики.
   
          Если когда-нибудь эти строчки прочтет Любовь Алексеевна, пусть скажет, где я соврал. У нее тоже цепкая память.

Душа и имя так совпали…
И кто бы думать мог тогда,
Что именем твоим связали
Тебя с любовью навсегда.

Любовь – как широко и звучно;
Прекрасно – Люба, как вода!
Любаша, Любушка – певуче,
С оттенком нежности всегда.

Любаня – милая, простая;
Любаха – парень хоть куда!
А Любка – девка боевая, 
Не унывает никогда.

Любуша, Любочка, Любочек,
Любок, и Любик, и Любча.
Твоих имён – как в книге строчек,
Строка любая горяча!

Я подошел к сравненьям строго,
Ни капли не кривя душой:
Ты женщина, каких немного,
Что с буквы пишутся большой!

          А я, ниже помещу последний туристский рассказ, да и надо переходить к другим темам. Ночью стали сниться катамараны, байдарки, поездки на грузовых автомобилях и прочий походный каламбур.

                                           *      *     *
          Лето. Пора отпусков. Память почему-то настойчиво возвращает в то далёкое время, когда мы, молодые и непоседливые, с нетерпением считали оставшиеся дни до отпуска. А дальше уже всё было расписано до мелочей, всё продумано, ждали только "стартовой отмашки" отправляться в дальний спортивный туристский поход, в новые края безграничной нашей Родины – Советского Союза.
          Спортивный туризм получил своё развитие со средины пятидесятых годов прошлого столетия. Бывают общественные явления, приобретающие массовый характер, а потом вдруг, с изменением политических и социальных условий – уходящие в небытие. Для Донбасса таковым оказался спортивный туризм. Отдавая дань, как тогда говорили – "образу жизни", отметим, что это было неординарное общественное явление, не имеющее аналогов во всём мире. Географические и общественно-социальные условия, любознательность и подспудное желание найти способ самовыражения личности, и ещё много других причин – объединяли в туристские клубы активных молодых (и не только!) людей, идущих на прямой контакт с природой нашей великой Родины. Государство, через профсоюзы, тогда имевшие весомую роль в обществе, взяло на себя заботу об этом движении, организационно укрепляя его. Тысячи туристских групп, круглый год, особенно в тёплое время, отправлялись путешествовать в горы, в таёжные дали, в речные и морские (по внутренним морям) походы. Новички сначала проходили обучение всем премудростям автономного путешествия, а потом, с приобретением опыта, ходили в походы всевозрастающей сложности.
          Да простит меня читатель за длинное вступление к этому рассказу о сущности спортивного туризма, где характер человека проявлялся особенно ярко, но без такого вступления нынешнему читателю было бы трудно понять: что же побуждало людей отправляться в рискованные, некомфортные путешествия. Ведь были случаи, что на маршрутах, по разным причинам, люди гибли. В основном из-за переоценки своих возможностей, недостаточной квалификации и, как ни странно, наплевательского отношения к элементарным правилам безопасности. Так, как мы рассказываем о донецких туристах, уместно сказать, что организация спортивного туризма в шахтёрском крае предусматривала, в первую очередь, неукоснительное соблюдение всех норм безопасности. И если по Союзу, в некоторые годы, из походов не возвращались домой до сотни человек, то эта горькая участь за полвека постигла четверых туристов нашего края. Доброй памяти вам, ребята…  Такая печальная вставка

                    *   *   *
          В обстановке, когда в аэропорту сдаёшь багаж в походных рюкзаках умопомрачительных размеров и веса, не чувствуется, что наступил долгожданный момент, знаменующий собою начало отпуска и начало путешествия, к которому шла подготовка целый год. В голове ворох вопросов: всё ли снаряжение взяли? Документы не забыли? Причастных к походу известили? И прочее, прочее, прочее... В то давнее время в небольших аэропортах всё было просто: предъявили билеты, несём все вместе рюкзаки к огромным рычажным весам, кладём на них весь свой багаж. Весовщица взвешивает наш груз, добавляя и передвигая гирьки, мы окружали её, интересуясь процессом взвешивания. У нас задача: отвлечь внимание весовщицы разговорами и показным желанием ей помочь. Один же из группы незаметно  подставляет   ногу   под
площадку весов, чтобы она не опустилась до отметки,
после  которой  надо  делать  доплату  за  багаж.  При этом, всё делалось  незаметно  для  весовщицы.
– Какие приятные и участливые ребята! – наверное,  думала  она. А ребята мигом убирали с весов рюкзаки и сами грузили их    на электрокару. Этот    приём   надувательства  был     досконально отработан и позволял группе сэкономить  энную  сумму за счёт Аэрофлота.
 И, уже сидя  в  кресле  взлетевшего  самолёта,  к тебе приходит мысль, что все заботы позади и всё "земное" осталось там, внизу. Невольно вспоминаются стихи: 

Уходим, ребята, в поход.
С тобой, милый дом и работа,
В агентстве Аэрофлота
Оформим на месяц развод.
Нервозные сборы, друзей разговоры,
Их праздный интерес
Остались под нами, умчались с огнями,
Возносит нас ТУ до небес...
	
          А впереди ждёт неизвестность. Она может быть только в деталях, а всё основное: нитка маршрута, профиль пути, наличие и характер  препятствий  на  пешеходной  части, горные перевалы, переправы через реки вброд и главное для нас туристов-водников – сплав по горно-таёжной, довольно сложной и опасной реке,– всё известно. Ведь кто-то уже ходил по выбранному нами маршруту и составил подробный отчёт о походе, доступный всем желающим. В нашем же маршруте, половина пути туристам была неизвестна, так что мы считались первопроходцами этого участка. Учитывая высокую категорию сложности похода и дополнительные плюсы, причитавшиеся за первопроход, мы сделали заявку на участие в чемпионате Украины по спортивному туризму. Это накладывало на нас дополнительные требования по многим аспектам мероприятия и, в конечном счёте, в обстоятельный, письменный отчёт с множеством фотоснимков, подтверждающих наши действия на маршруте. Забегая вперёд, отмечу: мы с честью выдержали все испытания, выпавшие на нашу долю.
          В нашей туристской группе все дончане. Четверо: Владимир, Леонид, Николай и Александр – специалисты по шахтной автоматике с разных предприятий. Наташа – отвечавшая за наше пропитание, к технике отношения не имела, зато имела прямое отношение к Володе. Они были влюблёнными молодыми мужем и женой. Надо заметить: и сейчас у этой, теперь уже "укрупнённой", семьи всё такие же тёплые взаимоотношения. Туристская "специальность'" группы – сплав по горным рекам. Этот вид спортивного туризма сродни полёту на самолёте: и там, и здесь средство передвижения находится во власти стихии и управляется экипажем. И там, и здесь решение надо принимать мгновенно, а промедление просто опасно для жизни. Работа экипажей, в обоих случаях, должна быть согласованной и, как говорят в туризме, группа должна быть схоженой. Мы друг друга хорошо знали, и о каждом можно было сказать:
– С ним я бы пошёл в разведку.
          Был в нашей группе и новичок. Его туристский опыт был ниже нашего, но позволял ему (по требованию "Правил...") принимать участие в сложных походах. По специальности он врач-хирург. А наличие своего медика в сложных походах, проходящих в ненаселённой местности – очень желательно. Кроме этого – у него весёлый, неунывающий характер. Когда после трудного перехода мы становились на отдых, думая только об одном: скорее бы забраться в спальник, Вадим, так его зовут, выдавал:
– Какое красивое место! Мы будем здесь жить, размножаться и умирать!
          Настроение и самочувствие от подобных умозаключений резко поднималось. А поводов для его "географических" шуток было предостаточно – Саяны очень красивые горы.
          В Кызыле, столице Тувы, сдали в камеру хранения большую упаковку с медицинскими препаратами и хирургическим инструментом: Вадим не на шутку считал, что в походе он будет постоянно нас оперировать, вправлять кости и лечить от всевозможных заболеваний. Ограничились минимумом медпрепаратов. В итоге Вадим наполовину уменьшил вес своего рюкзака.
          Там же нашли грузовую машину с покладистым водителем. За "свободно конвертируемую валюту"– спирт, он согласился подвезти нас к началу пешеходной части нашего маршрута, а это всего около тридцати километров на северо-восток от Кызыла, к подножью хребта Академика Обручева. И бывает же так: мы садимся в машину, а к нам подходит группа туристов, тоже шесть человек, правда у них две девушки. Все из Киева. По масштабам Сибири – мы с ними земляки. У них короткий поход – только речка Улуг-О, что дальше, за хребтом Обручева. Эта речка – изюминка и нашего похода, только до неё нам топать и топать, а ещё, к тому же, сплавиться сначала по совершенно нехоженой речке.
          В короткой беседе, пока ехали вместе с киевлянами, мы узнали, что девушки у них – мастера спорта по академической гребле, а о сплаве по горным рекам не имели понятия. Особенно нас удивил факт, что руководитель группы, когда-то ходивший в походы, только что демобилизовался со службы в Военно-морском флоте. Другими словами: после такого длительного перерыва в туристской практике он не имел права быть руководителем. Как такую группу, на такой опасный маршрут выпустила киевская маршрутно-квалификационная комиссия – остаётся загадкой.
          Мы вышли у подножья хребта, а киевляне уговорили водителя отвезти их по горной дороге к началу сплава. Туда почти сотня километров. А наш путь, с тяжёлыми рюкзаками под 50 килограммов (у Наташи не более 25 кг – по правилам!), пролегал по берегам горной, катившейся нам навстречу, речке. Название её мы не запомнили, зато запомнили неоднократные броды через неё. Постоянно приходилось перебираться с берега на берег, так как возможность пройти по одному из них исключалась. Держимся друг другу за плечи и цепочкой, под острым углом к течению, бредём на другой берег. Благо глубина небольшая, местами по пояс, и дно галечное, и вода прозрачная как слеза, но течение настолько быстрое, что одному не перейти – свалит.
          Трое суток изнурительного пути к горному перевалу! Погода дождливая, ночью туман и довольно прохладно. Фотосъёмкой фиксируем наши "подвиги" для отчёта. Выглянуло солнце, достаю кинокамеру и... о, ужас: нет источников питания. Отложили на потом и забыли купить. Увы, значит "кина не будет". Так импортная кинокамера вместе с плёнками и, естественно, вместе с нами возвратилась домой. Выяснять, чья вина – не стали: в группе внутренних раздражающих факторов не должно быть. Для эмоций хватает и внешних. Дай Бог, чтобы с положительным исходом!
          Горные перевалы прошли легко: высота всего около двух с половиною тысяч метров. Спустились в долину, где начинается наша первая сплавная речка, и путь нам преградил прииск золотодобытчиков. Ни одного человека вокруг. Несколько драг, бульдозер, горы отработанного каменистого грунта. Ребята кинулись к драгам искать промытое золото. Пришлось их резко остановить, прочитать короткую лекцию, что золото – это зло и от него все беды. Кажись, усвоили...
          Чуть ниже по течению была база золотодобытчиков. С весны мы были первыми людьми, которых они увидели. Приём нам оказали царский. Поселили на ночь в двух миниатюрных вагончиках, накормили настоящим борщом с лосятиной, а меня с доктором пригласили на дружеский ужин. Всего на прииске было шестнадцать человек. Вадим, как доктор, общался со многими, я же только с некоторыми. Ну как не отметить единственную женщину – повара на прииске?! В своём деле она была просто талант! Звали её, тоже, Наташей и она была нашей землячкой. Из мужчин выделялись начальник прииска и сотрудник КГБ, горбатый молчун с глазами раздевающими тебя наголо. Оказывается, такие кадры были на всех государственных приисках. Начальник пообещал показать нам дневную добычу золота, но горбун запретил. Кто же там был начальником?.. Зато общение со штатным охотником, добывавшим мясо для прииска, было для нас очень полезным: окрестности он знал, как свои пять пальцев и нам обрисовал ближайший участок нашего пути. Коль речь зашла о его промысле, то надо отметить, что добыча хранилась в металлических бидонах на дне студёной речки. Холодильников на прииске не было. Охотник, по совместительству, был хозяином "бани". Под открытым небом, на подставках, стоял огромный круглый котёл, размером больше обычной ванны. По деревянному жёлобу с речки в него подавали воду, а под ним разводили костёр. Вода нагревалась вместе с ветками пихты, а мы, предварительно обмывшись тёплой водой с мылом, по очереди принимали пихтовую ванну. Ощущение непередаваемое!
          Вечером мы вдвоём с Вадимом пришли на званый ужин со своим подарком. Но если быть точным, то с двумя подарками. Одним из них был сам Вадим. Как уже упоминалось, он успел показать свои знания и умение как доктор-профессионал. Он очень жалел об оставленных в Кызыле медикаментах, и нашу наличную аптечку мы поделили с прииском по-братски. К слову: до конца похода мы за помошью к Вадиму так и не обращались.
          Итак, садимся за стол и ставим в центр наш подарок – две баночки сгущённого молока. Хозяева делают удивлённые глаза:
–Зачем это вы? У нас такого молока навалом!
          Отвечаю:
–Такого у вас нет.
          Моему ответу не придали значение и принялись угощать нас брагой из всевозможных таёжных ягод. Вкусно, чувствуется хмель, но не то... Достаю походный нож, делаю в молочной банке два отверстия, прошу стаканы и чистой воды. После оживлённой беседы воцарилось молчание. Смотрят на меня, как на ненормального.
          Беру банку и наливаю её содержимое в каждый стакан поровну. Начальник не выдержал, взял стакан, поднёс к носу:
– Спирт! Как это?!
Отделываюсь шуткой, мол, в Донецке такое молоко. Потом уже рассказал, как обойти Аэрофлот при перевозке легковоспламеняющейся жидкости. Смех и разговоры возобновились с новой силой.  

          Утром нам подогнали вездеход и подвезли за пределы прииска к месту, где мы начали сплав по, ни кем не хоженой речке... Фото на память, пожелание удачи...
          На первом же участке сплава мы умудрились утопить всё мясо, которым щедро одарили нас на прииске. Эта потеря затронула всех, омрачила настроение. Пришлось пересмотреть состав экипажей на катамаранах. Вадим пересел на четвёрку, а Саша ко мне на двойку. Теперь риск переворота значительно уменьшился. Троим опытным легче исправить ошибку одного неопытного. В дальнейшем переворотов не было. Речка, по которой мы совершали первопрохождение, для сплава не годилась: сплошные, непроходимые заторы, а по берегам так плотно рос хвойный молодняк, что обносить заторы не было никакой возможности. Два раза разбирали и собирали катамараны. По частям, с ними, протискивались через заросли. Не сплав, а мучения.
          На третий день нашего изнуряющего "сплава'", взору вдоль речки, открывается приличная деревня, не нанесённая даже на подробную нашу карту – топооснову-километровку. Высаживаемся. В деревне ни звука. Заходим в один из домов. Везде разбросаны вещи, как будто люди вдруг куда-то убегали. Другой дом – школа. Три классных комнаты и учительская. Та же картина. На самодельных партах пожелтевшие учебники, на печке съеденные молью меховые рукавицы. Кто-то положил их сушить, как мы потом узнали, двадцать восемь лет назад, а точно – в декабре 1961-го года. Тогда всех жителей деревни, а они были староверами, самолётами АН-2, зимой, вывезли ближе к цивилизации, предоставив им жильё и работу. Тогда всё это было просто... Сформировавшийся веками уклад жизни рухнул в одночасье... Мы, естественно, не могли дать оценку этому событию, но я бы не хотел очутиться на месте тех староверов...
          Ещё два дня пути по "нашей" речке, название которой мы тоже не запомнили. Потом день сплава по полноводному Бий-Хему и начало пешего перехода на его другой приток – реку Улуг-О. Причалили уже в сумерках к левому берегу на крутой излучине. Благо, что у нас одна, самодельная, просторная палатка из парашютного шёлка на шестерых человек – пять минут ставим и через полчаса спим. Даже ужин не готовили.
          Утром разборка катамаранов, упаковка и все прочие походные действия. А после раннего обеда снова в пеший путь. Рюкзаки немного легче, но и силы не те, что в начале пути. Дошли по болотистому бездорожью до подъёма на перевал, к вечеру на него забрались и там же заночевали. Не буду приводить местное длинное название перевала, а на русском он – «Перевал тысячи камней». Удачное название подтвердили наши бока: выбрать более-менее комфортное положение для сна было невозможно. По этой причине встали рано и не пожалели. Глазам открылась изумительная картина: ниже, в двухстах метрах, вокруг нас, как будто бы море: всё залито плотным, белым туманом. Редкие сопки пробиваются выше уровня этого "моря", как экзотические островки. Взошло солнце и через пару часов от тумана остались одни чудесные воспоминания. Ещё сутки мы потратили, чтобы дойти до начала сплава по Улуг-О.
          Стали на днёвку (т.н. день отдыха), чтобы собрать катамараны и отдохнуть, в конце-то концов! С этой точки начинали свой путь киевляне, да и другие группы, оставившие после себя мусорные свидетельства своего: "...здесь были..."
          Улуг-О. вытекающая из высокогорных болот, сначала спокойная, медленно текущая речка. Потом, принимая два, почти равнозначные ей притока, входит в скалистые, невысокие горы и сполна проявляет свой бешеный норов. С редкими перерывами, по течению, расположены сплошные, сложные пороги, почти до слияния с тем же Бий-Хемом. Пороги имеют свои названия присвоенные первопроходцами. О первом пороге с милым названием "Катерина" расскажу позже. Ниже по течению есть длинный каскад порогов, носящих тюркское название: "Демир-сал"– (Железный плот). Группа из Средней Азии оставила там четверых...
          "Катерина" начинается с двух, стоящих рядом, скал. Как в греческой мифологии: Сцилла и Харибда. Проход только между ними, где течение, как в гидродинамической трубе, несёт судёнышко прямо на камень – "зуб" посреди струи. Надо уйти от него вправо, отгребая изо всех сил назад и удерживая катамаран под углом к потоку, чтобы его отнесло вправо. А дальше бурный, но безопасный слив вдоль правого берега. По времени проход занимал в два раза меньше, чем чтение этого абзаца.
          Если не сделать описанный манёвр – катастрофа неизбежна: впереди сплошное нагромождение острых камней и ревущий поток поверх этого частокола. Оба экипажа прошли порог безупречно, с взаимной страховкой.
          После порога, на правом берегу, разбросанная бумага, какие-то тряпки – заметны следы цивилизации. На отдельно стоящем дереве прибита "лопатка" лосиного рога и клочок бумаги. У меня безразличное отношение к подобным находкам, другие же считали найденные рога как трофей, мучились с ними во время похода и, особенно, в транспорте. А дома прибивали их на видном месте и забавляли гостей рассказами о своих путешествиях. Рога молча подтверждали повествование... Если бы не прибитая бумажка, я не подошёл бы к дереву… Прочитал записку и ощутил своё сердцебиение: на "Катерине" два дня назад погибла одна из наших попутчиц, киевлянка. Группа нашла её труп, ниже по течению, и будет спускаться по реке, или идти вдоль неё к людям. Другого выхода отсюда нет... Я подозвал Сашу. 
– Прочитал? Что будем делать?
          Саша смотрит на меня растерянно, слова не вымолвит. Продолжаю:
– Остальным ни слова. Нам нельзя терять боевой дух. И давай попробуем догнать киевлян, помощь им, точно, нужна. Сам видел, какая это группа. Впереди ещё более сложный каскад порогов, печально известный "Демир-сал". Как бы они в новую беду не влипли.
Саша выразил опасение, что и у нас двоих вид не будет боевой. И ребята начнут спрашивать, а врать же не будешь!	
          – Саша, мы с тобою в группе самые опытные. Друг другу не раз обязаны жизнью. Собери всю свою волю в кулак, молчи. Только – "Есть. Слушаюсь!" Как в армии. Сразу после порогов я всё расскажу ребятам. А пока так: мы с тобою проходим участок без страховки, причаливаем, становимся на страховку ребят. Они подходят, мы идём дальше. И так до конца порогов. Если не расслабляться – к вечеру пороги пройдём.
          Записку я убрал, подошёл к ребятам и обратился к ним:
– Ребята, ситуация складывается так, что сегодня к вечеру мы должны пройти "Демир-сал'". Почему – я расскажу потом. Это моя, как руководителя, просьба. Поверьте, так надо.
          И чтобы догадки ребят шли не по одному руслу, спросил у нашей заботливой кормилицы:
– Ната, у нас ещё осталось что-нибудь в баночках из-под молока?
– Ещё две банки, – у Наташи все продукты были на строгом учёте.
– Пригодятся, – выдавил я улыбку,  а теперь вперёд.
          Буквально на следующем участке нелепый случай развеселил всех нас, кроме Наташи. Стоим с Сашей на страховке. Четвёрка проходит порог, а мы помогаем им причалиться. Подтягиваем их к ровненькому, почти одного уровня с водою, бережку. Привязали концы за камни, подходим к ребятам. Саша протягивает Наташе руки. Наташа встаёт и прыгает на бережок. Маленько не рассчитала и обеими ногами в воду, в сантиметрах от берега. И вдруг вся уходит под воду, даже схватить её никто не успел. Благо спасжилет вытолкнул её назад. Пошутила речка. А берег-то от кромки шёл глубоко и вертикально вниз. Смеялись долго. Все, кроме Наташи.
          Было ещё одно приключение, теперь уже у нас с Сашей. Кормовой причальный конец на нашей двойке выбросило волной за борт, и он там намертво зацепился за камни на дне. Мы же не могли сначала ощутить, что не движемся вперёд, и понять: почему в узком, скалистом проходе нас бросает от скалы к скале. За многие годы я знал только один случай, когда причальный конец в пороге "заякорил" судно. Второй случай был налицо. Перебираюсь на корму, нож всегда под рукой, перерезаю причальный конец. Катамаран, как резвый конь, рванул вперёд. Я не успел занять "рабочее" место и свалился в воду, но, всё ж таки, держался за катамаран. Выставил вперёд в воде ноги и ждал – когда попаду под водой на какой-нибудь камень, чтобы использовать его как трамплин. Иначе на катамаран не взобраться. Причалили только в средине следующего порога, уйдя в "тень" за прибрежным валуном. Откуда ни возьмись к нам подбежали два парня со спасконцами в руках. Первое, что мы услышали:
– А остальные двое где?!
          Успокоили их, сказали, что наша посудина – двойка. Спрашивают:
– Откуда вы?
– Донецк. Украина.
          Они молча переглянулись, ответили, что они рижане, а с Украины тут два дня назад вынесло нашу землячку.
– Представляете, она была ещё жива, проползла от берега несколько метров и умерла. Случайно её обнаружили. Что с нею сделала река – рассказать и то страшно.
          Я попросил рижан не рассказывать нашей четвёрке эту историю, они понимающе согласились. У нас же, до конца похода, всё обошлось без малейших происшествий.
          Вливается Улуг-0 в Бий-Хем (Если не отметил раньше – Большой Енисей) ровной, спокойной рекой. Как и люди: бывает в молодости бузят, скандалят, а к старости становятся тихими и незаметными... Стали у самого устья. Приготовили "обедо-ужин", согрелись, обсушились, сели со своими мисками и начали есть. Наташа смотрит на меня вопросительно:
– Баночку доставать, Леонид Викторович?
          Пришлось рассказать им всю правду.
– Ребята, я восхищаюсь вами, как старший по возрасту и как руководитель группы. Тот путь, что мы прошли за световой день, другие проходят за неделю. Я рисковал вами, но был полностью уверен, что вы, воспитанники нашей донецкой школы туризма, не подведёте. Я нарушил правила, и сам буду отвечать за это.  А теперь давайте ещё раз нарушим правила, иначе смысла нарушать их первый раз не было. До Кызыла отсюда около двухсот километров. Порогов и других препятствий на реке нет. Встречаются топляки (упавшие в реку деревья). Я этот путь уже проходил. Правда, днём. Правила запрещают ночной сплав, но мы должны помочь товарищам. Я надеялся, что мы встретим их тут, но они уже ушли. Надо их догонять. Внимательно смотрите по берегам, возможно, увидим их костёр.
          Ну, кто мог возразить? Все полагались на "батю-командира", знали, что действуют по совести. А ещё и романтика: кому ещё выпадет случай светлой лунной ночью идти "на всех парах" по Енисею! Правда, ночь выдалась очень холодной, пару раз останавливались, жгли костёр из взятых с собою дров, бегали, чтобы согреться. И вперёд, вперёд...
          К географическому знаку, обозначающему геометрический центр Азиатского материка, – высокому обелиску на берегу Енисея в Кызыле, мы причалили в восемь утра. Я до сих пор не могу объяснить, как могло быть, но на берегу, мы увидели одного единственного человека и это был руководитель киевской группы. Если бы я мог представить, что когда-нибудь буду об этом писать, я бы непременно выяснил эту загадку. А так, учитывая внешний вид парня и общую ситуацию, никаких вопросов, праздного характера я не задавал. Выяснили только, что киевлян подобрал быстроходный катер за два часа до нашего прихода к устью. И когда мы бессонной ночью шли по Бий-Хему, ребятам выпала такая же бессонная ночь, но совсем по другой причине.
– Какая помощь нужна? – спросил я, отмечая себе, как горе внешне изменило молодого человека!
– Если сможете, помогите деньгами. После всех услуг и формальностей мы на нуле.
Мы сочувственно смотрели на него. Молча достал каждый всю наличность, оставив себе только на проезд из аэропорта домой. Я отвлёк парня каким-то разговором, чтобы у него не было повода для смущения: пришёл, мол, просить денег. Прощаясь, он поблагодарил и чуть ли не плача пошёл к своим…

                     *   *   *

          Мы сделали отчёт о походе, не отмечая наших нарушений и, есть же Бог на свете! – нам присвоили звание чемпионов Украины по спортивному туризму за 1989-й год. Потом, на нашей встрече по этому поводу, вспоминая только о приятном и смешном. Восторгаясь красотами саянской природы, я отметил особый цвет скал по берегам Улуг-О. При этом уловил вопросительные взгляды моих ребят.
– Вы что, не помните эту чудную картину: голубое небо, темно-зелёная тайга на фоне тёмно-красных скал, и неистовое бурление прозрачной, под цвет неба, воды на нашем пути?
Ответ был ошеломляющий:
– Воду помним, а остальное…
А и правда, что можно было запомнить в этой гонке, где на кону стояло так много...
          Когда я беру, иногда, в руки мою "золотую" медаль чемпиона-победителя, первое, что вспоминаю – слёзы на глазах у того молодого парня, которому судьба приподнесла такой жестокий урок...


«Слиянье»* родное… Костёр догорает.
На брёвнах кружком сидят мужики,
Гитара умолкла, чаёк закипает,
Ведут разговор о чаях знатоки.

Рецепты чаёвники все перебрали:
Пихта и бадан, корень (класс!) золотой.
О случаях разных потом вспоминали,
Закончит один, начинает другой.

Турист – не охотник. Соврать, приукрасить
Товарищи просто ему не дадут.
Вот разве по теме детали подбросить…
Живые свидетели рядышком, тут.

Мне памятна ночь на «слияньи» с друзьями.
Не только забавное я услыхал.
Что помнить и знать – то решайте вы сами.
Поверьте, всему я лишь рифму придал.

                    *   *   *
Заброска на старт – половина успеха.
Погода нелётная – значит сидим.
От скуки в футбол поиграем – потеха!
В тревоге завхоз – все продукты съедим!

Машину сыскали, аванс заплатили.
Полдня шоферюги аванс этот пили…
Собрались. Поехали. В оба глядим!
Полсотни КМ прокатили – стоим!

Рассыпалась вся, растерялась рессора.
Поникли водилы с такого позора…
«Кулибины» наши берёзку срубили
И вместо рессоры бревно закрепили.

Вот так до конца потихоньку добрались,
Как надо, сполна, за извоз рассчитались.
Как водится: той же валютой спиртной;
Поехали тихо шофёры домой.

                     *   *   *
В другом ключе рассказ продолжен.
Турист бывалый «забил гвоздь»:
–  В беде, что каждый делать должен?
Чтоб по уму, не на авось?

Да, голь на выдумки хитра…
В горах без примуса – никак!
Замёрзнуть можно до утра,
Чайком бы греться кое-как.

–  А выход есть, –  сказал один,– 
Можно без примуса и дров:
Из свеч растопим стеарин,
Шесть фитилей – очаг готов!

К чему потом нам было удивляться:
Не знали, что ли, химии основ?
Ведь стеарин способен испаряться
И с воздухом в пропорции смешаться
Взрывоопасной.  Дальше всё без слов…

Палатки клочья, что горели – затоптали.
До чая, правда, дело не дошло.
Такие звёзды в вышине сверкали!
Нам даже в этом повезло!

                    *   *   *
–  Да, поучительно, конечно. –
Продолжил друга кто-то речь.
–  Порой ведём себя беспечно,
Недолго и беду навлечь.

Давно, на рассвете туризма то было.
По рекам таёжным был сплав на плотах.
Заброску в тайгу наша группа свершила,
А всё остальное – то в наших руках.

Команда – все крепкие, в общем, мужчины.
Романтики! Каждый во что-то горазд.
Топор и пила, и чутьё древесины;
Палатка, продукты – всё было у нас.

Семь брёвен больших сухостоя свалили.
Две греби, подгребицы – плот вам готов!
На греби покрепче две ели срубили.
Избавиться надо от всяких сучков.

Один начал с комля, другой – от вершины.
Друг другу навстечу, спиною к спине.
Вот встретились вскоре, дошли до средины,
Прижались друг к другу, как будто к стене.

Хотя бы один отошёл, оглянулся –
Нельзя же двоим один сук-то рубить!
Один метит в сук. Увы! Промахнулся!
Топор в заднем месте другого торчит!

Окончен поход! Нет, он только начался!
С носилками прём по таёжной тропе…
Как долго рубец на той попе срастался!
Но с честью мы вышли с такого ЧП!

                    *   *   *
Сосед подлючается  к общей беседе:
-- Карельские реки – Бродвеи тайги.
Мы лагерем стали. Чуть ниже – соседи.
Они – москвичи, вперёд них – не моги!

Средь ночи  у них слышим вопли и крики.
Неужто медведь на их лагерь напал!?
Мы к ним на подмогу. Стоят все, поникли.
Причиной всему кипяток просто стал.

Была в этой группе влюблённая пара.
В преддверьи женитьбы в поход подались.
Кипящих пять литров крутого отвара
Случайно бедняге меж ног пролились.

Невеста в слезах невнятно лопочет,
А доктор (ведь был же!) – с аптечкой своей…
Потом, по секрету, сказал, между прочим:
–  Жить будет,  но только, увы, без детей…

                    *   *   *
–  Ну что вы ко сну раздуваете страсти, –
Решил, кто-то рядом, своё привнести.
Как будто в туризме сплошные напасти,
Чуть ближе к смешному хочу перейти:

–  Порог на Южном Буге – «Гард»,
В нём много каменных преград.
Там были раннею весной,
На слёт готовились большой.
Те тренеровки – без ворот.
И вот проход…Переворот!
Волна матроса подхватила,
На берег к нам живым пустила.
А капитан в струе стоит
И что есть мочи нам кричит:
– Скоріш до мене на підмогу,
Бо в мене спутані всі ноги!
Конец страховочный в полёте,
То недолёт, то в перелёте.
А капитан на нас орёт,
Проклятья матерные шлёт.
Удачный, наконец, бросок,
Беднягу тащим на песок.
В руке он держит спасконец,
В другой – байдарку!.. Молодец!
Наш капитан на ноги встал,
Свою красу нам показал:
Тельняшка сверху. Даже каска!
Синюшная на теле краска,
Штаны, трусы – всё на ступнях…
Без лошади, но в «стременах»!

                    *   *   *
Лишь слово «лошадь» услыхал,
Рассказчик новый даже встал:
– С повадкой копытных я с детства знаком,
Здесь трудно меня чем нибудь удивить.

Но встречу в горах со свирепым быком,
Признаюсь я вам – никогда не забыть!

Есть в горном Тянь-Шане хребет Ала-Тау.
Склон южный – киргизский, казахский – другой.
Судьба в одиночку меня там болтала,
Мне к людям бы выйти, а дальше – домой.

В предгорьях леса, а в лесах тех поляны.
Вот стадо коров себе щиплет траву.
Пастух, небось, дрыхнет в пахучем бурьяне.
Ан нет! С рогами «пастух» опустил голову!

Я медленно с тропки смещаюсь в сторонку,
А бык постепенно всё ближе ко мне.
Я с шага на бег, он за мною вдогонку,
Спасенье – валун, метрах в ста, в стороне.

Как долго вокруг валуна мы кружили:
Бык с рёвом с одной стороны, я с другой.
Так мирно в лесу те копытные жили,
Двуногий чужак их нарушил покой.

Я выбрал момент: (бык чуть-чуть притомился),
А рядом речушка, круты берега.
Я к реченьке той, словно заяц пустился,
Бык мчится за мною, вот рядом рога!

С обрыва я в речку, как камень, свалился,
А бык у обрыва, как каменный, стал.
Смотрел, как я в речке студёной крутился,
Победно ревел и хвостом помахал.

Потом уж, в посёлке, мне люди сказали,
Что мне повезло, надо небо хвалить.
Медведи – и те, от рогов тех страдали,
А уж из двуногих – я третьим мог быть!

                    *   *   *
Закончен рассказ на мажорной, брат, ноте.
Что было – то было, быльём поросло.
И мы замолчим: кое-кто уж в дремоте.
В удачу мы верим, страстям всем назло!

*«Слияние» –  традиционное место отдыха
на природе у донецких туристов, на
слиянии рек Оскола и Донца.

На перстне мудрого Соломона двумя словами была выгравирана сущность бытия: «Всё пройдёт»…

    Прошла неповторимая пора спортивних путешествий по просторам Советского Союза, проходят наши годы. На некоторое время останутся воспоминания, записанные на бумаге. Но и они канут в Лету. Всё пройдёт…

Новые заботы

          Настали новые времена. Путешествия, работа, для меня – пенсионера, вылились в новую, неожиданную форму. Как я ждал, что на заслуженном отдыхе буду встречать утреннюю зорьку на берегу речки с удочкой в руках, ночевать там же в своей походной палатке, а по возвращении домой великодушно выкладывать свой улов! Но жизнь распорядилась иначе. Жить на одну пенсию было трудно. Подумать только – на продукты первой необходимости появились те же послевоенные карточки, только теперь они назывались купонами. В какой стране мы жили и в какой стали жить! Стыд и срам! На месте подрабатывать было негде, да и кому нужны пенсионеры? Даже устроиться ночным сторожем было проблематично. У меня было много, повторюсь, друзей в Донбассе и в бывшем Союзе. От одного из них, в одночасье ставшего предпринимателем, получил предложение ехать в Туркмению. Там был объект его интересов. Надо отметить, что среди туристской публики было много людей с характером лидера. И спортивный туризм для них был отдушиной, возможностью как-то найти самовыражение.
          Со сменой общественной формации появилась возможность заниматься бизнесом. Многие из моих туристских попутчиков успешно, а некоторые и нет, ринулись в новую сферу деятельности. Вот на приглашение одного из них я и откликнулся. Ему нужны были специалисты-рабочие. Рассказы о том отрезке жизни я опубликовал уже в нашей литературной газете, а вашему вниманию предложу сокращенный вариант изложенного. А основная его цель: показать наш донбасский характер. Характер наследников легендарных земляков – Паши Ангелиной, Алексея Стаханова, Никиты Изотова, Макара Мазая… Наверное, есть закономерность, если в нашем шахтерском, трудовом крае появились такие маяки, зовущие к свершениям и мирным подвигам.
          Резкое падение уровня жизни и безработица, а также общеизвестный фактор: мужчина не только защитник, но и кормилец семьи, призвали меня не расслабляться. Надо было зарабатывать хоть какие-то деньги, пусть даже на чужбине. О погоне за «длинным рублем» не было и речи. Шел 1993-й год…
          Я предложил ещё троим товарищам, которых знал хорошо, составить мне компанию. Кроме умения работать, учитывались и личностные характеристики каждого. Опыт подбора участников в трудные походы очень пригодился. А работать нам предстояло на восточном берегу Каспия, между Красноводском и заливом Кара-Богаз-Гол, в маленьком поселке Куули-Соль. Жители посёлка - казахи. Маленький казахский анклав в Туркмении. Там солевой комбинат по добыче и доведению до товарной кондиции пищевой поваренной соли. Производство – допотопное, несмотря на громкое название. Комбинат! Там еще при советской власти был почти построен настоящий, современный комбинат, но в 1991-м году работы по монтажу оборудования и запуску производства прекратились. Специалистам, и это были люди из нашего треста «Артемсоль», пришлось уезжать домой. 
          После телефонных переговоров с руководством солекомбината и заверений с их стороны, что мы в обиде не будем, наша четверка собралась в путь. К слову сказать, все наши дела происходили уже без участия донецкого «нанимателя» – наши пути разошлись.
          А мы в конце ноября, с огромными рюкзаками, вечером прибыли на вокзал в Донецке и… не смогли сесть в дизель-поезд «Донецк-Ростов». Это была не посадка, это был штурм. Даже через окна, особенно проворные, забирались в вагон. Так Кравчук приучал, как он сам выразился, быть активными и предприимчивыми. Настроение упало. Споткнулись на пороге, а впереди еще сколько вокзалов, дорог, ожиданий…  Переночевали у Игоря. В нашей четверке он был самым именитым: кандидат физико-технических наук. Жил он рядом с вокзалом.
          Утром, как и положено, вызрело спасительное решение. Иван, бывший шахтер, предложил ехать в Туркмению на его «восьмёрке». Не знаю, читал ли он «Золотого телёнка» Ильфа и Петрова, но его предложение было очень похоже на девиз Остапа Бендера: «Идеи наши, бензин ваш». Согласились с радостью. Наши жёны были крепко озадачены тем, что пришлось не через полгода, а через половину суток снова обнимать нас. А мы, такие в себе уверенные, считали, что автопутешествие – это как прогулка… Машина стала домом на колесах. Дополнительно взяли простенькую палатку и маленькую печку-«буржуйку». Ох, как она нас выручала! Маршрут мы выбрали простой и, как оказалось, надежный: Донецк-Волгоград-Астрахань-Гурьев-Шевченко-залив Кара-Богаз-Гол и цель поездки – посёлок Куули-Соль. Все географические названия я привожу так, как они писались тогда, теперь, за пределами России, все звучит иначе.
          На левый берег Волги переехали по плотине Волгоградского водохранилища. А дальше – на юг, вдоль Волги-матушки. Издали, на правом берегу, виднеется величественная скульптура Вучетича – Родина-мать. Остановились, вышли, помолчали…
          До Астрахани добрались на второй день пути еще засветло. Переправились на пароме через самое левое гирло Волги, а казахские пограничники тут как тут:
– Куда, зачем?
          Долго объясняли. Но пока не рассказали, что едем к казахам же (!), помогать им в Туркмении, без бумажки-вызова сначала не пропускали. Потом пожелали доброго пути. А вот в Гурьеве нам устроили показательный досмотр и хамское отношение. Незаконного ничего не нашли, но нервы попортили. Это уже ГАИ. Продержали до утра. Дальше были ещё встречи с легальным разбоем на дорогах, но зачем вспоминать неприятное?..
          Выехали в степь – и прощай цивилизация. Впереди почти тысяча километров по солончаковой полупустыне. Плато Устюрт, с его сносными дорогами, а то и вовсе без них, ничего плохого не предвещало. Правда, донимала солончаковая пыль, но смотрелось красиво: за машиной тянулся длинный пылевой шлейф, как инверсный след за реактивным самолётом. Нам изредка встречались машины, в основном грузовики. Мы, новички в тех местах, расспрашивали водителей о дороге, получали рекомендации, порой весьма противоречивые… Почти все удивлялись нашему авантюрному предприятию, предупреждали об опасностях. А их немало было на дорогах в то смутное, бесконтрольное время. Во всяком случае, с приближением сумерек, мы присматривали подходящее, незаметное с дороги место для ночёвки. Но в ту, памятную ночь, на третий день пути, на ночёвку не останавливались. К вечеру повалил (большая редкость в тех местах!) обильный снегопад. Если бы это был дождь, то уместно было бы сказать: – «Как из ведра!». «Дворники» на лобовом стекле нашей машины не успевали очищать маленькое окошечко в окружающий мир. Доехали до конца недостроенной дороги. Дальше только белая холмистая степь. Здесь стоял целый лагерь грузовых автомобилей, водители которых не рискнули в экстремальных условиях сунуться по бездорожью в неизвестность. Снег падал и тут же таял, превращая пушистый солончак в скользкое месиво. Но мы это поняли потом, а тогда, не останавливаясь, безрассудно ринулись в темноту. Что о нас подумали водители-профессионалы, можно только догадываться…
          А дальше – как в сказке: «Долго ли, коротко ли…», но вскоре машина остановилась. Выскакиваем, выталкиваем и снова вперед… до следующей остановки. Наш предусмотрительный автовладелец, в день отъезда, купил накидные цепи на ведущие (передние!) колеса своей любимицы. И не напрасно. Одели цепи и покатили уже без остановок. Но в какой-то ложбинке зарылись носом в снег. Дружно вытолкали машину на пригорок. Ребята пошли искать соскочившую при буксовке цепь, а я, в сплошной темноте, отправился вперёд разведать дальнейшую путь-дорогу. Снегопад в одночасье прекратился, как будто кто-то взял и выключил его. Появились первые звезды. Иду в темноте, прикидываю возможные варианты движения.  Снег тает, под ногами кашица. Скользко. Поднимаюсь на очередной пригорок, смотрю, естественно, под ноги, а вышел наверх – взгляд вперед на белый снег и дальше на контрастную темноту ночи. И вдруг на черном ночном фоне, передо мною, на расстоянии, как сказали бы предки, – полета стрелы, возникает средневековый, с каменной оградой и арочными воротами, с остроконечными крышами, плотно прижавшимися друг к дружке – ну просто сказочный город.
          Бывает такое: глазами видишь, а мысли не успевают среагировать и классифицировать увиденное. И так же вдруг – всё пропало. Опять белый снег и темная ночь… Я не верю в чудеса и с головой, как будто, всё в порядке, но даже вопроса не могу себе задать: что же это такое?
          О время! Ты решаешь немыслимые задачи и проблемы. Вопрос в том, сколько тебя потребуется для этого. На моё «просветление» потребовалось полминуты. Всё оказалось простым и реальным: ребята на пригорке завели машину, включили дальний свет, как раз в мою сторону, и осветили казахское кладбище, которое действительно напоминает средневековый город в миниатюре… Как ни труден был дальнейший путь, но рассказ о моем «видении» развеселил ребят. Только к утру мы, наконец-то, выбрались на разбитую грейдерную дорогу. Наша машина походила на большой комок жёлтой глины на четырёх колесах, а мы такие же, только о двух ногах. Оставалось еще почти семьсот километров пути по сносной дороге, и можно было бы уже закончить рассказ о нашем путешествии «туда», если бы не два случая, о которых стоит рассказать.
          В самой безлюдной местности полуострова Мангышлак подъезжаем к одиноко стоящей на дороге такой же «восьмёрке»,  как и наша, но только другого цвета. Наша, как отмечалось, больше жёлтая, а та – синяя. Из нее выскакивают два мужика и отчаянно машут руками. Зачем? Мы бы и так остановились. Рассказывают:
– Двое суток стоим, встречных было три машины, помочь никто не смог: машина не заводится. Посадили аккумулятор. Мёрзнем ужасно. Сами мы врачи из Пятигорска.
          Миша, наш четвертый член экипажа «боевой машины», парень с юмором, говорит серьёзно:
– Ну и хорошо.
Пауза. Все смотрят на него, а он будто бы не замечает реакции и продолжает:
– Я-то думал, что мы одни такие дураки, сунулись в такое время в пустыню, ан нет!
– Так мы же по делу!
– И мы такие же. – Посмеялись, подогнали свою «глину» к их машине, подкидываем «прикуриватель», пробуем. Не заводится. Определяем – нет искры на свечах. Открываем трамблёр – бегунок распределителя рассыпался. Точка. Смотрят на нас врачи-автодилетанты, как безнадежный больной на доктора-спасителя, с полным отчаянием на лицах.
          Но у Ивана есть бегунок в запасе. У него все было в запасе. Кроме запасного двигателя. Подходит ко мне, с вопросом:
 – Как быть?
– Что ты спрашиваешь? Будто я скажу не так, как ты думаешь.
– Так ты же старший, а ехать еще далеко…
– Старший тут, Ваня, наша совесть.
          Завели. И по степи поехали уже две машины до самого Кара-Богаз-Гола. Там мы остановились – грех было бы не посмотреть на чудо природы: реку, вытекающую из моря в черную пасть залива.
          Попрощались с врачами. Уж как они приглашали нас отдохнуть у них в Пятигорске!
          А в последнюю ночёвку «на природе» судьба решила еще раз проверить нас на «прочность», подвергнув неожиданному, но, слава Богу, кратковременному испытанию. Километрах в двадцати после залива присмотрели место для ночёвки. До темноты успели приготовить чай, поставить палатку. Ребята мигом уснули. Я, по привычке, осмотрел «хозяйство». Всё, будто в порядке, но смущала гнетущая тишина. Ни звука, как в сурдокамере, где испытывают психику космонавтов. Меня, городского жителя, такая тишина и удивляла, и пугала. Ложусь спать и я. Но уснуть не успел. Как удар молота, налетел ветер. Палатку завалил. Шум, вой невероятный. Выползаю из палатки, заворачиваю её «крышей» ребят, кричу им, чтобы не шевелились, а сам к машине. В ней Миша не может понять: кто пытается перевернуть машину. Он парень боевой, приготовился к отпору. Полчаса продолжался такой, невиданный для нас, шторм. Два раза сбивал меня с ног… Плавно утих, и через четверть часа вернулась прежняя тишина. Палатку уже не ставили и в дальнейшем нас ничто не тревожило. Но что обусловило такое природное явление, – для нас так и осталось загадкой.
          В конце пути искупались и обмылись в теплом источнике на берегу Каспия, восстановили первозданный цвет машины. А в Куули-Соли нас усадили за такой дастархан!.. Но не подумайте превратно: без спиртного и, как у них заведено – без женщин. 
          За дастарханом перезнакомились и, после всех традиционно-обязательных разговоров, определились, что   машину оставим в гараже директора солекомбината Копбергена Джайлиева (в повседневном общении – Кубеш), а жить будем в трехкомнатной квартире-"гостинице" в Красноводске, куда нас и отвезли в тот же день. А уже на следующий день мы отправились с главным энергетиком Дюйсеном осматривать место нашей работы. Это было большое здание, площадью с половину футбольного поля, разделённое на три части. В первой   трети   находились:  вращающаяся   обжиговая   печь,   две   больших   барабанных   мельницы, электроподстанция и несколько пустых, очевидно вспомогательного назначения, комнат. Вторая и третья части здания были пустыми, если не считать захламлённость мусором. В углу средней части, которую, как основное наше рабочее место мы тут же назвали цехом, находились сброшенные в кучу дорогие импортные автоматы для фасовки и упаковки соли, в которые мы должны были вдохнуть жизнь. Молча смотрели мы на эту картину и, наверное, каждый подумал:
– Вот влипли!
          Разрядку в нашу растерянность внёс энергетик Дюйсен. Подходит он к кнопкам пускателя какого-то электронасоса, стоящего в углу здания, нажимает кнопку и... выстрел, нет, почти взрыв! Клуб дыма и сноп искр. Дюйсен, как ни в чём не бывало, отмечает:
– Это работает.	
          И идёт дальше. Но кнопок больше не нажимал. Эти два его слова прочно вошли в наш лексикон и всегда поднимали настроение в подобных случаях, вызывая улыбки.
          Сидим вечером в неотапливаемой нашей "гостинице", к тому же без воды, и думу думаем. Миша прямо и откровенно повёл разговор:
– Что-то, ребята, мне домой захотелось после увиденного. Да и денег у них нет, своим и то не платят. Я уже успел расспросить.
          Помолчали. Ваня – шахтёр-трудяга, знал меня давно и был уверен, что я обо всём договорился, всё просчитал. И вообще он из разряда людей, которые сначала делают дело, а потом уже ведут разговор о деньгах.
– Я  думаю,– сказал он, надо взяться за работу. Запуск новой лавы в шахте – не менее трудоёмкая работа. Опыт есть. А здесь нас никто не гонит, давайте попробуем. Не надо давать повод, чтобы о нас плохо думали.
          Игорь молчал. Я знал его как учёного, и можно было предположить, что пока он досконально не разберётся во всех нюансах дела, он утверждать однозначно ничего не будет. И, всё ж таки, он сделал разумное предложение:
– Давайте хоть на бензин заработаем, на дорогу деньги тоже нужны.
          Казалось, ситуация безнадёжная. Но как же порой бывает! Убеждённый пессимист, введший публику в уныние,  потом, вдруг, преображаясь – сам вселяет другим появившийся оптимизм. С той же ноты, на которой он окончил свою первую реплику, Миша продолжил:
– Я не хочу здесь жить. Нет воды. Холодно. Ездить далеко и долго.
          Ну, думаю я, наше дело заходит в тупик. Но у Миши тут же поворот на сто восемьдесят градусов:
– Предлагаю: оборудовать общежитие прямо в цехе. Я присмотрел там неплохое помещение. Сделаем водяное отопление, я знаю, как его делать. А согревшись и поговорить можно.
          Как я ему был благодарен! В душе, конечно. Сколько снимется проблем в нашей работе!
          Приезжаем утром на комбинат и сразу в контору. Мало сказать, что Кубеш одобрил наше решение. Он был в изумлении от него:
– Городские приезжие всегда жили в той квартире. Я даже не ожидал ничего подобного от вас. Мужики, вижу – вы точно приехали работать!
          Миша сдержал своё слово. В одном из свободных помещений, общими усилиями было сделано водяное отопление с электронагревателем и терморегулятором. Залита в систему вода, и мы теперь утверждаем, что горячая вода по трубе поднимается только вверх, отдаёт по пути своё тепло и возвращается остывшей снова в нагревательный бак уже по другой трубе, чтобы снова и снова радовать нас. Законы физики и психологии оказывается взаимосвязаны. На радость нам.
          Но за вещами в Красноводск пришлось съездить. И от одной мысли, что больше не будем мы мёрзнуть по ночам, спать на сей раз в "гостинице" было теплее, чем в первые две ночи.
          Утром, по прибытии в Куули-Соль, нас встретил главный инженер Мухит Ходжаев. Забегая вперёд, скажу, что он был самым образованным, самым открытым и самым обязательным человеком из наших новых знакомых. В поселковом детском садике, куда мы с ним пришли, нас обеспечили всем необходимым для нормального житья-бытья: койки, постельные принадлежности, тумбочки, стулья, столик, кухонная утварь и, непонятно зачем –  зеркало, – всё нам выделили из кладовой садика. У меня много тёплых слов о людях, с которыми нас свела судьба, но большую их часть я отдам сотрудникам детского садика посёлка Куули-Соль. Наверное, у людей, работающих с детьми, вырабатывается привычка или черта характера – внимательно, заботливо, с добротой относиться не только к детям, но и к взрослым. Сотрудники, а особенно заведующая детсадиком Майя, казашка с таким неказахским именем, относилась к нам, бородатым "русичам", как к малым детям. Майя испросила разрешения и поставила нас, в дальнейшем, на пищевое довольствие, притом – бесплатное! Не буду подчёркивать, что и мы в долгу не оставались, но искренние, дружеские отношения, бывшие между нами, остались в памяти надолго.
          Параллельно с бытовыми, решались юридические вопросы. Через маленькую фирму в Ашхабаде, по предварительному соглашению, заключили договор с комбинатом. Опыта у нас в этом деле не было, зато были друзья. Ведь говорят: не имей сто рублей, а имей сто друзей... Они же оформили всё, согласно туркменскому законодательству.
          А работы уже шли полным ходом. Навели, с помощью местных рабочих, полную чистоту в цехе. В отдельном месте, там же, сложили весь наличный в комбинате металлопрокат. Работы велись по двум-трём направлениям. Одно из них носило, прямо-таки, экзотичный характер. Рядом с комбинатом мы увидели целое кладбище вышедшей когда-то из строя техники: автокраны, электровозы, несколько ленточных транспортёров, целую гору электромоторов и ещё много всякой всячины. И как нам рассказал уважаемый нами главный механик Бердыбек (такое у него имя), делать ремонт всему этому – всегда было некому. А ещё для нас он сделал открытие: под забором, ограждающим комбинат, лежат два новеньких скребковых конвейера, засыпанные песком надвигающейся дюны. Их когда-то там сгрузили, но сразу не использовали и о них забыли. Там, под песком, даже документация на них упакована. Все "резервы" мы взяли на заметку, и многое из свалки перекочевало в цех дорабатывать свой гарантийный ресурс.
          За ритмичной, результативной работой незаметно прошла зима. Зимняя погода там сравнима с нашей в марте месяце, только почти без осадков. Так что природные условия работать нам не мешали, а, скорее, благоприятствовали. Это летом мы мучились от жары, и спасал только чай и работа под крышей в тени...
          В нашем маленьком коллективе выработался своеобразный стиль решения производственных вопросов: никаких планёрок, обсуждений, отчётов. Все вопросы, в том числе и с руководством комбината, решались в текущем режиме. Не надо слов: любой мог посмотреть, что сделано за сегодня, за неделю, за месяц. Эта наглядность поднимала наш авторитет и укрепляла к нам доверие. Его у казахов непросто заслужить. Мы сами любовались своей работой, испытывали непередаваемое чувство гордости за свой труд, за своё умение. Домой уже никто не рвался, тем более, что мы начали получать оплату за свой труд и нашли канал пересылки заработка домой, чем были удовлетворены и мы, и наши семьи.
          Каждый из нашей четвёрки занимался наиболее близким ему делом, которое он мог сделать лучше и быстрее других. Все сварочные работы, изготовление металлоконструкций были возложены на Мишу. В этой работе я не знаю ему равных. Если кто думает, что сварка металла – грубое дело, он ошибается. Миша работал как ювелир, плюс ко всему ещё и очень быстро.
          Подготовительными и всевозможными специфическими работами занимался Иван. Склеить из кусков новую транспортёрную ленту, а их надо было пять штук, так бы не смог никто. Только у шахтёров отработана эта технология. Даже стыки не замечались на наших транспортёрных лентах! А ещё у Вани талант, кроме прочих достоинств: находить общий язык с помощниками из местных рабочих. О! Он был у них уважаемым начальником.
          А наш учёный (конечно же, без кавычек!) занимался всеми вопросами, связанными с электричеством и автоматикой. Своё дело он знал превосходно, никого к нему не подпускал, но нам – "технарям"– иногда делал язвительные замечания, увидев какие-то, даже незначительные промашки. Но, надо отдать должное, все они были по делу, а что преподносились в такой форме,– так все люди разные и манера высказывать своё несогласие – тоже разная. Главное – всё воспринималось без обид. А впереди у нас было ещё много работы и, в то же время, была уверенность, что с нею мы справимся.
          Было ли у нас, "трудоголиков", свободное от работы время? Было. В основном перед отбоем. Днём, после обеда, начиная с июня месяца, мы шли на море (всего-то триста метров!) и получали там несравненное удовольствие от принятия морских "ванн", а вечером каждый отдавался своим наклонностям, своему хобби. Игорь, например, привёз с собой огромный том Карла Маркса – «Капитал». Вечерами читал его и безапелляционно требовал нашего внимания, когда находил там что-либо созвучное с нашим временем.
          Для Вани тоже было постоянное занятие. Его ВАЗ-2108 стоял теперь рядом в цехе, а у такого автолюбителя как он, всегда найдётся дело для своей "подруги", если даже делать ничего и не надо.
          У меня, радиолюбителя, другое хобби. Я взял разрешение работать в эфире своим позывным. В Туркмении, в то время, работало только четыре любительских радиостанции. И мой позывной, из того района, был довольно популярным среди радиолюбителей. Мне пришлось даже переселиться в другую комнату, чтобы не беспокоить по ночам ребят своим: 
–Здесь – RB4IFP - слушаю вас...
          А вот у Миши, точно, была жилка ювелира. В разбитой технике, валяющейся в пустыне, он находил серебросодержащие электроконтакты, переплавлял их в "слиток", делал из этого материала жене и двум дочуркам подарки-украшения...У меня и сейчас есть память о том времени – Мишин подарок – массивное "серебряное" кольцо.
          Бывало у нас и с казахами общее досужее времяпровождение. К примеру, участие в их религиозном празднике – Курбан-Байраме. В пустыне, в юртах, мы были желанными гостями и нас угощали и угощали...До сих пор к баранине я стараюсь не прикасаться, уж очень много её пришлось там съесть...
          Приближаясь к концу повествования, расскажу только об одном, но характерном моменте из нашей трудовой "эпопеи", иллюстрирующем отношение к работе у людей, большую часть жизни  проживших в СССР.
          Для завершения всех работ не хватало сущего пустяка: установить над дозирующе-упаковочными автоматами десять приёмо-накопительных бункеров для соли. Но прежде их надо было изготовить, а листовой стали для конструкций не было. Каждый бункер – это ёмкость на два кубометра, напоминающая собою большую четырёхугольную лейку, сваренную из четырёх боковин и установленную точно на своё место. Все подготовительные работы, до мелочей, были произведены. Ждали металл.
          В пятницу Игорь и Ваня отпросились на выходные, до понедельника (делать-то нечего), в Красноводск на рынок и по другим, личным, делам. Мы с Мишей расслабилась, отдыхаем. И вдруг, уже в сумерках, привезли металл. Затолкали прицеп в цех, разгрузили, поблагодарили водителя, расписались в каких-то бумажках и...
– Что, Миша, давай попробуем?
– Что там пробовать, давай!
          Мишу, да и других тоже, никогда не надо было уговаривать. Шаблон кладётся на лист, Миша зажигает газорезку и ровно, словно фрезой, вырезает будущую боковину бункера.  И так все сорок боковин... Я не знаю, откуда берутся силы и расходуются ли они вообще, когда работа идёт в охотку, без сучка, без задоринки. Времени не замечаешь. Но уже и полночь, а Миша говорит:
– Прихватим точками один бункер, чтобы увидеть, как получается.
          Да мне и самому   было интересно. Через двадцать минут бункер на прихватках, стоял   в стороне. Так понравилось, что к трём часам ночи на прихватках стояли все десять бункеров.
– Всё, Миша, пошли спать – почти приказал я, опасаясь новой инициативы.
          Спали, как убитые. Но проснулись, как обычно, в семь утра. На скорую руку приготовили завтрак, выпили крепкий горячий чай и к восьми, с нетерпением – на свидание к бункерам. Благо далеко не надо ходить – всё под одной крышей. Без раскачки приступили к делу. Миша накладывал на прихватки ровные, я бы сказал – красивые швы, а мне "досталась" честь быть у него подручным. Потом нарезали уголки на верхние и нижние обрамления бункеров. Работа, замечалось, шла уже не так споро, как в начале. Но к обеду все десять бункеров были готовы. Опять, в темпе, обед из разных остатков (детсад в выходные не работал), и принялись лебёдкой поднимать и устанавливать бункера. Набегались вверх, вниз: то прицепить, то отцепить каждый последующий бункер... Уборка территории и спать, спать...Утром, а это уже воскресенье, будит нас наш лучший друг Мухит и сообщает:
– Обещали, что привезут металл, так что скоро закончим работу.
– Какой металл? – Миша решил разыграть Мухита.
– Листовой. Вы же заказывали на бункера.
          Попили чай, покурили и пошли втроём в цех. Мухит спрашивает:
– Варить бункера будете здесь, на полу, а потом поднимать вверх или по месту, там наверху?
Поднял голову и, как говорят, проглотил язык:
– Как?! – Я же в пятницу туг был, откуда они взялись?!
– О, Мухит, это наш секрет – смеялся Миша.
          Всё сделано, всё опробовано. Не успели обучить обслуживающий персонал, как понаехало начальства из Ашхабада!
          И телевизионщики... Кубеш докладывает министру перед телекамерами на фоне вращающейся обжиговой печи: потом даёт пояснения на фоне падающих на конвейер пачек соли; потом что-то рассказывает на фоне бумажных мешков с солью. Дальше вся братия пошла на склад готовой продукции, посмотреть на работу нашей разработки – уникального пластинчатого конвейера. Как-то о нас никто не вспомнил, нас, как будто там и не было... Такой он Восток. Ещё одна чёрточка…
          Удивительное чувство: благополучно, успешно закончили работы, длившиеся почти год. Радуйся, торжествуй! А у нас ощущение как после боя, из которого не вернулся твой лучший товарищ, хотя победа, в общем-то, наша…
          Проводили нас достойно. Митинга не было, но многие из посёлка пришли попрощаться с нами. И кто думал, а я в первую очередь, что судьба снова сведет меня с моими новыми казахскими друзьями и уже по другому поводу...

                    *     *     *
          Сколько раз за зиму, после приезда в родной Донбасс, я вспоминал дни, прошедшие на берегу Каспия! Но один день, вернее – вечер, не вспоминался ни разу. А он имел, для меня лично, особое значение...      
          Накануне сдачи в эксплуатацию линии расфасовки соли, вечером, уже после работы и ужина, к нам в "ночлежку" зашёл Кубеш с папкой бумаг под мышкой и без предисловий произнёс целую речь, излагая цель визита:
– Недалеко отсюда функционировал когда-то портопункт, с причальной плитой-пирсом, выходящей в море метров на пятьдесят. Железобетонная причальная плита, являющаяся горизонтальной частью пирса, держится на сваях из стальных труб. Так что под нею гуляют волны. С одной стороны пирса швартуется судно-сухогруз, а на другой стороне насыпана площадка и на ней размещён склад соли. Каждый год из Баку два-три раза приходил небольшой сухогруз и в него двуручными носилками загружали соль. Триста тонн соли тридцать рабочих грузили целую неделю. Необходимо восстановить размытую площадку, модернизировать работу    портопункта с учётом современных требований и возможностей. Отдел мелиорации в министерстве сельского хозяйства Туркменистана подготовил проект на эту работу. Но их специализация – арыки, а не море. Это разные вещи, как и вода в них. Вы люди грамотные, посмотрите, скажите своё мнение.
          Отдал мне бумаги и был таков. Ох, уж это – "посмотрите". Не работает холодильник – посмотрите, не показывает телевизор – посмотрите, не греет утюг – посмотрите, проблемы со швейной машинкой – то же самое. Просят с детской наивностью:
– Вам ничего не стоит, вы всё знаете, всё умеете!  Замучили...
          Мы, конечно, "посмотрели". Два раза съездили на место, насчитали и доказали несколько причин, чтобы ашхабадский "проект" выбросить в мусорную корзину. Внесли свои предложения, ведь у троих из нашей четверки море присутствовало в биографии, у четвёртого – тоже, но исключительно вместе с процессом принятия солнечных ванн на морском песочке. Этот случай вскоре забылся – у нас были другие заботы...
          И вот как-то весной Красноводск телеграммой приглашает на переговорный пункт. Сначала долгий разговор ни о чём, а потом короткое предложение приехать и возглавить все работы по восстановлению портопункта. Ашхабад дал добро. Кубеш, а это был он, очень надеется, что я не откажу. Я попросил немного подождать, ведь есть какие-то дела, да и семья, однако...
          Дома выбрал подходящий момент, рассказал о приглашении. Посетовали немного... Купил авиабилет.
          Удивительное дело: Неаполь с Красноводском на одной широте, и в мае, в той части Италии, уже в разгаре купальный сезон, а на Каспии, я в маске, с трубкой и в ластах, обследуя подводную часть пирса, выскакивал из моря через каждые десять минут. Уж больно холодная вода. А на воздухе уже жарко. Как объяснить такой диссонанс? И как следствие – температура и насморк. В Средней Азии, в мае-то месяце...
          Через неделю после первого купания, мы с местным геодезистом (Серёжа из Красноводска) закончили топосъёмку и составили подробную планкарту участка будущей стройки. И я засел за чертежи и расчёты. Разложил справочники и пособия, составляющие мой авиабагаж.  Через неделю, эскизный проект портопункта, со всеми техническими расчётами (финансовые – не по моей части) был готов. Приехал человек из Ашхабада, молча  послушал, поговорил с Мухитом на туркменском, пожал нам руки и уехал. Я к Мухиту:
– В чём дело? Где реакция, где оценка? А Мухит хохочет:
– Викторович, ты же не первый день у нас, уже пора и без слов понимать. А вот этот "ответственный" ни слов, тем более технических, ни в чертежах ничего не понимает. Да и другие там такие же. Он попросил, чтобы как-то доходчивей, наглядней приподнести всё это, ведь сам министр будет возглавлять выездное заседание Минсельхоза. Я же вскипел:
– Картинки им рисовать или мультфильм сделать?! Смогу, но только,.. – гнев остановила внезапная мысль: а если для наглядности им сделать макет со всеми механизмами, морем, судном и... капитаном на мостике?
А Мухит смеётся пуще прежнего:
– Викторович, отдыхай. Я завтра созвонюсь, выскажу нашу идею. Пусть думают.

                    *      *      *   
          В этот приезд мой быт был более комфортным. Ещё в прошлый приезд мы познакомились с пограничниками, теперь уже независимого Туркменистана. Их застава находилась рядом с посёлком на берегу моря. По просьбе начальника заставы, молодого туркмена (по профессии учитель русского языка), мы оказывали пограничникам всевозможную техническую помощь: от сварочных работ до ремонта их телефонной линии. В то время на заставе оставались ещё два русских офицера, а в этот мой приезд из русского – осталась только баня. И тогда, и теперь мы регулярно пользовались ею и, как результат, – снова становились молодыми и готовыми продолжать свою миссию. Теперь на заставе было восемнадцать рядовых пограничников – туркменских парней и начальник заставы с женой. По факту начальником была она, а не он. Мне на выбор предоставили одну из трёх пустых квартир в доме офицерского состава, даже выдали полевую форму с погонами рядового и шляпу-панаму, характерную для Туркестанского погранокруга. Она у меня, как память, до сих пор. Наши добрые расположения не выглядели как коммерческие соглашения: мы – вам, вы – нам. Скорее всего, у нас были добрососедские отношения, основанные на взаимном уважении и, если сказать высокопарными словами, – традиционной любви советского народа к защитникам рубежей Родины. Что делать, мы, пожилые люди, были подвержены этой неизлечимой болезни. Я же, действительно, на заставе окунулся в молодость, общаясь с молодёжью. Даже на спортивных мероприятиях бегал стометровку, и даже помню результат – 19 секунд, и он был не самым худшим. Зато в марш-бросках, которые мы устраивали в выходные дни, я был в числе первых. Даже в соревнованиях по стрельбе участвовал. Из разного оружия... Мне приятно, что на заставе я был не гостем, а жителем с определёнными правами и обязанностями.

          На звонок Мухита в Ашхабад, последовал положительный ответ. Однако спросили:
– Макет будет действующий или только картинка?
Мухит нашёлся и парировал:
– Если хотите действующий, приезжайте к Новому году, надеюсь, успеем.
          Что тут сказать? Наивная простота или дремучее невежество. И все ж таки, работа закипела. Привезли большую древесно-стружечную плиту – ДСП.  Размером два на три метра, положили её на два письменных стола в центре, Мухитова кабинета и приступили к "художественным" работам. Сначала нанесли очертания существующей береговой линии и будущей насыпи под склад соли. (Фактически, разгрузочно-погрузочная площадка). Масштаб по горизонтали один к ста, а по вертикали – один к тысяче. Ещё раз спасибо геодезисту Серёже за науку. Дальше предстояло вылепить из алебастра с мелом рельеф береговой поверхности и особенно точно очертания элементов стройки: насыпи, бункер на всю длину причала и нагромождения крупных камней для защиты насыпи от гидродинамических ударов штормовых волн. Мухит в недоумении смотрел на эти "камни", хаотично, по полукругу, опоясывающие западную оконечность насыпи и пирса:
– А это зачем? Там же размещать ничего не предусмотрено.
          Пришлось детально объяснить Мухиту назначение каменного насыпного вала, так как эту ключевую особенность стройки доносить до начальства придётся, может быть, ему.
– Да, Мухит, там уже море и глубина три метра. Если прибойная волна не будет терять свою силу, не встречая на своем пути эту каменную преграду, то щебёночная насыпь и склад соли, вместе с нею, сравняются с морем, что мы видим сейчас. И никакая другая защита не поможет. Волна должна расчленяться и гаситься, не доходя до насыпи. Это мировая практика. Мухиту хватало, как всегда, одного объяснения. И раньше, а в этот приезд особенно, наши дружеские отношения были крепки. Во всех делах мы принимали общее участие, были, как говорят, не разлей вода. До самого прощания...
          Я изготовил макеты двух длинных поворотных транспортёров, которыми планировалась погрузка соли прямо в трюмы сухогруза из бункера на пирсе. Бункер примыкал верхней кромкой вплотную к складу соли. Были изготовлены и размещены макеты всех портовых построек: пирс, расширенная, высокая, на уровень бункера, забетонированная сверху площадка под склад соли. Я тут же Мухиту дал следующее наставление:
– Прежде чем делать новую насыпь, а она должна быть из песчано-щебёночной смеси, не дающей в дальнейшем усадку, необходимо убрать со старой площадки всю окаменевшую соль и лишь потом насыпать, утрамбовывая новую площадку. Оставшаяся соль, со временем, растворится, и площадка осядет и деформируется. Это надо будет озвучить  членам комиссии.
          Для полноты картины были обозначены подъездные пути на склад – автомобильный и узкоколеечный. Изготовлен домик для обслуживающего персонала, даже бульдозер и лучшая игрушка – судно-сухогруз с люками во все четыре трюма. Раскрасили наше "произведение" в яркие, в общем-то, соответствующие натуре краски и залюбовались... а я смотрю и чувствую, что что-то не так:
– Мухит, всё ли мы учли, будто бы чего-то не хватает?
          Он ходил, ходил вокруг макета, смотрел, смотрел и выдал:
– Так соли же на складе нет!
          Хорошо, когда окончание какого-то дела вызывает удовлетворение, ещё лучше – когда улыбки, и совсем хорошо – когда смех от души. Принесли и насыпали в "склад" два килограмма настоящей соли. И это был последний аккорд нашего проекта.

          Пока ждали почти полторы недели приезда высокого начальства, на заставе срочно потребовалось изготовить и включить охранную тревожную сигнализацию на складе боеприпасов, в оружейной комнате и на двух постах на территории самой заставы. Срочно потому, что на соседней заставе, что южнее Красноводска, обворовали оружейную комнату и унесли несколько автоматов. Личный состав заставы при этом мирно спал. По моим сведениям, береговые туркменские заставы не способны были охранять даже себя, не говоря уже о государственной границе.
          Срочно поставили на все двери концевые выключатели, а на особенно важные объекты – самодельные ёмкостные реле, реагирующие на приближение человека. Всё соединили подземными кабельными линиями с центральным пультом и запитали от автономного источника электроэнергии – аккумулятора, чтобы не зависеть от внешней электросети. Любая попытка несанкционированного действия вызывала громкий тревожный сигнал. Другими словами, застава полностью обезопасила себя от неожиданных визитов непрошенных "гостей". А они уже стали наведываться с той, кавказской стороны Каспия, С этой предупредительной работой совпала ежегодная инспекторская поверка погранзастав. Военные, к такого рода мероприятиям относятся однозначно: всё должно блестеть! Начальник нашей заставы, как учитель русского языка, узнал о моих поэтических способностях и попросил написать что-то вроде строевой песни на какой-нибудь мотив, чтобы удивить комиссию. В итоге неплохо вышло. Использовали музыку старинного марша. С трудом туркменские парни, сначала в Ленинской комнате (название сохранилось ещё с советских времён), а потом в строю, пели о своей любимой, первой (её номер) погранзаставе, чётко печатая строевой шаг.
          Комиссия была удовлетворена серьёзным отношением к сохранности военного имущества и к техническому обеспечению безопасности и удивлена тем, что только одна, первая застава имеет свою, ей посвященную, строевую песню. Но место в общем зачёте по береговым заставам было только второе. За первое место на другой заставе для комиссии загрузили полмашины прекрасной каспийской рыбы. И это без всякого стеснения было сказано и продемонстрировано нам, ''соискателям" честного признания…
                    *        *        *

          И вот, наконец, прибыло высокое гражданское начальство знакомиться с проектом модернизации портопункта. Наша "игрушка" им понравилась, слушали внимательно, и я уже не удивлялся – ни одного вопроса. Я получил листок-удостоверение, что предъявитель сего, – имярек – является техническим директором строительства. Добавлю от себя – без определённых полномочий. Другими словами, из разработчика я превратился в надсмотрщика-консультанта.
          Всё лето шла напряжённая работа. Были радости, были и огорчения. Непредсказуемо сменили руководителя комбината. Вместо казаха поставили туркмена. Такая тенденция наблюдалась повсюду. Мухит предполагал, что и его ждёт такая же участь, но не унывал. С утра и до ночи мы с ним были заняты стройкой, нещадно эксплуатировали его ''"жигулёнка", приобретали друзей, наживали недругов. Всё, как и должно быть в жизни, если ты горишь, а не тлеешь…

          Так уж получилось, что загрузка первого судна в новом портопункте прошла без начальства. Бульдозерист и оператор погрузки (а мы с Мухитом были зрителями) за пять с половиною часов загрузили теплоход… Задраены люки трюмов. Капитан молча спускается на причал, берёт нас с Мухитом под руки, заводит к себе в каюту. Там уже накрыт стол. Хозяин открывает свой буфет, предлагает нам самим сделать выбор из его приличной коллекции коньяков и сам наполняет бокалы. Долго мы беседовали и в конце капитан сказал:
– Так куда мне теперь девать целых пять суток? Не ожидал от вас такого прогресса!
          Попрощались, отдали швартовые, прокричали:
– Семь футов под килем!..
          Стоим вдвоём на причале, грустно как-то. Расчувствовался я и говорю Мухиту:
– Пожалуй, это моё последнее стоящее дело в жизни. Хорошо, что хорошо кончается. А он обнял меня и, как всегда, уверенно:
– Напрасно, Викторович, ещё не вечер... 
          Пока что его слова сбываются.

          Бывают в жизни моменты, даже в мирной обстановке, когда ситуация заставляет человека проявить качества о наличии которых в себе, он и не догадывался. Речь идёт о решительности, настойчивости, веры в правое дело и, наконец, о мужестве. Я был свидетелем проявления этих качеств у случайно собранных в одном месте незнакомых людей, а если не интриговать читателя – у пассажиров авиарейса Красноводск - Краснодар.
          После всех безуспешных попыток получить хоть какие-то деньги за мои "подвиги" на стройке портопункта в Киянлы (название посёлка  возле стройки), я занял у бывшего директора комбината «Куули-Соль» двести долларов на авиабилет до Краснодара. Другим способом выбраться из Туркмении было невозможно. Единственный поезд, связывающий новые государства в Средней Азии с европейской частью России, – Душанбе-Москва не ходил. Рейсовых автобусов тоже не было. Можно было паромом до Баку, но на Кавказе уже назревали события...
          Кубеш с Мухитом привезли меня в аэропорт, долго и сердечно извинялись за все неурядицы, попросили передать Ване, Игорю и Мише привет, и мы распрощались.
          Аэропорт Красноводска – бывший военный аэродром, как-то не вызывал ассоциаций с "воздушной гаванью". Двух или трёхэтажное небольшое здание терминала с кассой и залом ожидания. Рядом такая же гостиница, похоже, не действующая.
          В ожидании посадки познакомился с молодым мужчиной, земляком из Славянска. Он по каким-то делам прилетел в Красноводск и теперь, вот, ждёт рейса домой. Николай, так он мне представился, работал конструктором в проектном институте «Славтяжмаш» и у нас (действительно мир тесен!) нашлись общие знакомые из институтского турклуба. Николай был компанейским, общительным человеком. Он разузнал, что половина пассажиров – жёны военных с детьми – добираются на родину. Их мужья, – офицеры, еще раньше с личным составом и техникой уехали из Туркмении, а жёны, как могли, "закруглили" имущественные дела и тоже спешили уехать.
          Объявили посадку. АН-24 заполнился под завязку. По рулёжке катимся к началу взлётно-посадочной полосы. Вдоль неё, как на параде, крыло к крылу – штук тридцать таких же АН-24.
          – Эти отлетали свой ресурс, теперь требуют регламентного ремонта, замены узлов. Да и лётного состава – кот наплакал. Николай бравировал своей осведомлённостью. Взлетели. Внизу остался Красноводск, теперь уже «Туркменбаши», с позолоченными фигурами того же Туркменбаши на пьедесталах, где стоял раньше Ленин или другие уважаемые личности. Курс на Махачкалу, а потом, без посадки, на Краснодар. Народ потихоньку засыпает, мы с Колей сидим рядом, я рассказываю о своей работе на стройке портопункта. Он спрашивает:
– У тебя образование гидростроителя? И узнав, что нет,  удивляется и откровенно   завидует:
– Я сколько лет проработал конструктором, но все разработки, в которых я участвовал, ложились на полку. Все! Конечно, завидую.
          Не стал ему рассказывать, что лечу домой за чужой счёт, а только сказал, что мне просто повезло.
          Смотрю в иллюминатор под левое крыло "Аннушки", вижу вдали огни Махачкалы. Потом они начали смещаться влево, поплыли назад и скрылись. Я служил в авиации и знаю, что мы совершили правый поворот и летим или в Астрахань, или в городок Шевченко, или обратно в Красноводск. Говорю Коле о своих наблюдениях и предположениях, но он не принимает их всерьёз. По времени полёта я понял, что мы возвращаемся. И маяк в Куули-Соли, знакомыми проблесками, подтвердил мои предположения.
          Приземлились, зарулили, всё затихло. Женщины тормошат сонных детей. Выходит командир со вторым пилотом, за ним ещё кто-то и бортпроводница.
– Товарищи! – видно, что командир взволнован. Посмотрел в салон и продолжил:
– Женщины, мы возвратились в Красноводск. В Грозном идут бои, а у нас маршрут над ним. Я не могу рисковать вашими жизнями, а пролетать над местом, где идут военные действия, запрещено.
Оставайтесь в салоне, сотрудники аэропорта придут и скажут, что делать дальше.
          Публика в замешательстве. Женщины возмущаются, дети начинают плакать.
– Коля, ты понимаешь, что нас всех ожидает – говорю ему громко, чтобы слышали другие.
– Да, тут мы будем долго – отвечает он мне в тон. Женщины смотрят на двух, единственных в салоне, мужиков с интересом и надеждой. Беру инициативу на себя, обращаюсь к пассажирам:
– Женщины, если мы выйдем из самолёта, мы тут будем долго страдать. Но мы-то ладно, а дети?
– Не покинем самолёт, пока не приземлимся в Краснодаре! А здесь нам возвратят деньги за билеты и скажут: до свидания! Не могут в Краснодар, летим в Элисту или Астрахань. Там уже выберемся. Мы, – показываю на Колю, – вас не оставим.
          Похоже, все прониклись пониманием. Как дальше действовать, кому вести переговоры с работниками аэропорта, мы не договаривались. Само собою образовался единодушный коллектив в противодействие экстремальным обстоятельствам.
          Через некоторое время в салон поднимается дежурный по аэровокзалу и, тоном не позволяющим возражать, объявляет:
– Забирайте багаж, он весь в салоне, и за мною. Сейчас откроют гостиницу, переночуете там, а утром будем принимать дальнейшее решение.
          Рядом сидящая пожилая женщина спокойно, но громко ему ответила:
– Ни один человек из салона в этом аэропорту не выйдет. Не можете лететь в Краснодар, давайте в Элисту или в Астрахань. Баку и Тбилиси не предлагайте. Всё!
Бравый служащий повернулся и вышел. Через полчаса новые "гости". Четыре человека – наряд милиции. Ультимативно:
– Покинуть самолёт! – Полное молчание, желающих нет. Старший из них даёт команду подчинённым:
– Выводить силой!
          Не знали они, на что способна русская женщина, тем более женщина-мать при детях! Втроём никого от сидения оторвать не смогли. А другие просто не давали служивым распоясаться. А дети создали такую "шумовую завесу", что милиция ретировалась. Но старший  сменил тактику: с улыбкой начал, между прочим, выпытывать – кто зачинщик? Чувствовал, что без организаторов не обошлось.
– Ну – говорю – Коля, наступает момент истины.
Он оказался ожидаемым. Нас не выдали. Ушёл служака. Через полчаса, а это уже третий час ночи, пожаловал заспанный начальник аэропорта. Старенький авиатор, душой он с нами, но самолёт надо освободить. Ему так же вежливо ответили:
– Ни в коем случае!..– Он чуть ли не в плач:
– Пожалейте старика! – В ответ тоже плач, но не просящий, а требующий:
– А нас вам не жалко? – Визиты закончились. Свет в салоне выключили. Слава Богу, кое у кого были электрофонарики. Иначе с туалетом были бы проблемы. А духотища в салоне неимоверная...
          Утром поднимается к нам незнакомый лётчик и спокойно сообщает:
– Пассажиры, вот рядом стоит грузовой АН-26, я в нём командир. Задний люк открыт, переходите во внутрь, багаж на средину, а сами усаживайтесь поплотнее на скамейки вдоль бортов. В самолёте будет холодновато, оденьтесь потеплее. Полетим через Калмыкию, над Элистой, а там и до Краснодара рукой подать. Я буду с вами до конца,
          Через много лет я передаю вам его обращение почти слово в слово. Бывает, что я записываю в книжицу чьи-то, взволновавшие меня слова. В данном случае – последняя фраза командира корабля.
          В Краснодаре почти все сели в московский поезд, а уже после Ростова, несколько человек, вместе со мной вышили в Иловайске. Коля поехал дальше до своего Славянска, а я автобусом до Макеевки. В Иловайске ко мне подошла попутчица, та пожилая женщина, что первая дала отповедь нашим "доброжелателям" в самолёте. Поблагодарила, сказала, что мы, мол, настоящие мужики. Я же восхитился мужеством женщин. Об одном жалею: почему расставаясь с настоящими людьми, мы не думаем – как было бы хорошо встретиться с ними вновь! Сколько прелестей теряем мы в этой жизни...

Жара в тех краях несусветная:
За сорок, без ветра, в тени.
А мысль неотступно-заветная:
Быстрей бы прошли эти дни.

В барханах, как снег наш – песок.
Позёмкой горячей струится.
А пульс метрономом в висок,
Без ощупи слышно, стучится.

Там люди приветливы очень,
Спецам из Донецка почёт.
А нам: поскорее бы осень.
Ух, лето! Как солнце печёт!

В работе летит быстро время.
На лицах дончан – борода.
Рабочее, дружное племя,
Нам климат любой – не беда.

Закончили дело отлично.
Прощайте друзья – мы домой.
Мужская слеза…неприлично…
Тепло же увозим с собой…

Жизнь продолжается

          В 1996-м году наша дочь преподнесла нам бесценный подарок – внучку Светлану. О! Жизнь засияла новыми красками. Пять первых своих лет Света прожила вместе с нами как третий член семьи. Родители на работе, а мы при Свете. К тому времени мои среднеазиатские «подвиги» закончились, туризм давно ушел в прошлое, но трудовая деятельность не прекращалась. Есть у меня настоящий друг Александр Вертлиб, мой воспитанник по туристской линии. Много походов мы прошли вместе.  Помимо его обширных знаний в электронике, он добрый, отзывчивый человек. Один из тех, общение с которыми воспринимается как награда в нашей бренной жизни. Он и пригласил меня работать в фирму, где кроме него и начальника, были еще два специалиста. Эти, последние, вскоре ушли, а мы в течение нескольких лет работали втроем.
          Начальник ищет работу, а мы её выполняем. Серьезно нельзя воспринимать, но нашу группу в одном толстом рекламном журнале окрестили как лидера автоматизации на металлургических заводах Донбасса. Но если совсем серьезно, то все наши разработки успешно и надежно работали на предприятиях чёрной металлургии  в Мариуполе, на «Ильича» и «Азовстали», на Донецком и Енакиевском заводах. Были и другие объекты, где мы приложили свои знания и умение. Даже на молокозаводе, что в Марьинке, и в колбасном цехе, что в Мариуполе.  В Луганской области, в городе Свердловске, на алюминиевом комбинате успешно соединили изотопную и электронную автоматику.
Моя старенькая «Ауди-80» за сезон наматывала больше 20 тысяч  километров  по  дорогам   Донбасса.  Зарплату  я получал 
«в конверте». Да, казалось, зачем мне стаж – пенсия есть, работа оплачивается своевременно. О моральной стороне дела мы не думали. Это удел начальства. О разработках, которыми можно гордиться, расскажу только об одной.

          На прокатном стане «Азовстали» спроектировали и внедрили автоматическую подачу воды на сляб – раскаленную стальную плиту, из которой при многократной прокатке получается стальной лист. Подача воды необходима, чтобы со сляба и листа сбивать окалину. Напор воды немыслимый: до 200 атмосфер и расход ее должен быть скрупулезно точным, иначе при следующем цикле прокатки листа, – воды не хватит, и окалина будет впрессована в металл. Воды-то хватит, но насосы поднять давление до нормы не успеют. Если добавить, что процесс прокатки проходит в клубах водяного пара и визуально невозможно определить момент начала и окончания подачи струи воды, можно поверить: задача была не из легких. Никакие другие датчики надёжно не срабатывали, а наша система была безотказной.
          Ну, скажет читатель, зачем в литературе, даже со скромным намеком на художественную, такое описание технологии проката металла? Но речь-то идет не о металле, а о талантливом человеке, отдающем свои знания, на благо людям. И еще одна сторона, чисто проблемная для автора: могу писать только о том, что знаю, что видел. Полет мысли, фантазию не применяю даже в робких поэтических пробах, из-за чего мои стихи страдают дефицитом лирики.
          Но сейчас у нас речь о другом. Оглядываясь на прошлое, я и не заметил, когда перешел тот рубеж, когда считался «младшеньким» и встал в разряд старших. И в Таганроге, и на Донбассе коллеги по работе были моложе меня. Особенно ярко это проявлялось в туризме. Чтобы быть наравне с молодыми, без всякого напряжения ходил с пятидесятикилограммовым рюкзаком, как и положено мужчине. Подумать только: в 50 лет я стал мастером спорта и по туризму!

          Когда мой друг Саша уехал из Донецка, а наша творческая фирма прекратила свое существование, некоторое время поработал начальником бензобазы. Основная задача была – обманывать потребителей. В низкооктановый бензин добавляли бензол и выдавали его как А-92. Эта «химия» в те годы была повсеместной. Разрешалось добавлять бензола не более пяти процентов. Но кто и каким образом смог бы проверить качество горючего? В принципе можно, но для этого надо быть мужественным, честным и с хорошими связями человеком. Взаимоисключающие принципы. Коррупция процветала. За свои тридцать девять лет официального трудового стажа, по разным причинам, сменил семь мест работы. И везде у меня о сотрудниках и у них обо мне, остались хорошие воспоминания. А вот с последней ушёл с нехорошим чувством вины и унижения. И это при том, что проектная, строительная и технологическая работа лежала на мне, а сотрудники меня уважали и сейчас со многими теплые отношения. Может быть ко мне и не относится пушкинское: «Да, жалок тот, в ком совесть не чиста». Но по-хорошему надо было сразу уйти от этого бизнеса. Уж к владельцам бензобазы пушкинское выражение относится полностью, да вот незадача – совести-то у таких людей нет.

          А внучка наша подрастала, преподносила нам сюрпризы. Приятные! Рано научилась говорить, вникать в сущность явлений (для ребенка-то!). К примеру: идет утром в туалет мимо меня. Голенькая, но в любимых ею бабушкиных туфлях с каблуками. Цок, цок, цок. Остановилась, смотрит на меня: 
– Леня, ты музсина, а я жесина!
 И потопала дальше. Развеселила на целый день….
                          
          С какой радостью она  высказывала нам новые, усвоенные слова:
– Грузовой автомобиль! Черноплодная рябина! 
          А однажды на даче, вечером, отошла по своим делам, возвратилась и сообщает:
– Леня, а в душевой что-то мягкое, скользкое и чёрное!
          Спешим увидеть необъяснимое: слизняк ползет по стенке… Таких примеров было много. Хоть бери и пиши свою – «От двух до пяти».
          У нас всегда дома были песни. Это у нас семейное. Света запоминала что-то.
          Идем зимою с нею в гараж. Снег – ей по колено. Она сзади. На руки не просится. Слышу – зовет. Наверное, возьми, мол, на руки. А она:
– Ямщик, не гони лошадей!
          Я потерял дар речи…
          Рассказывал ей всякие сказки. В одной из них звери с картин и рисунков ночью сходят на землю и гуляют. А утром снова взбираются на свои места. Но следы-то остаются! Пришлось долго и безуспешно искать эти самые следы. Смотрит мне в глаза:
– Лёня, ты меня обманываешь?
          Трёхлетний ребенок… А позже, в тёплые летние вечера изучали с нею звездное небо. Созвездия Большой и Малой Медведицы, Лебедя, Кассиопеи, а позже к ночи, скопления звезд на Млечном пути, называемое у нас – Волосожары, найти и узнать ей не составляло труда.  
          В шесть лет ведем, по протекции, между прочим, в престижную Макеевскую гимназию. Набор учащихся уже закончен, и Татьяна уговаривает директрису принять наше сокровище в первый класс. Директриса несколько шепелявит  и, чтобы не подумали о ней плохо, извиняется:
– Вы извините, мне вырвали зуб, и вот такой дефект речи.
          И тут наша малышка выражает ей свое сочувствие:
– Это ничего, пройдет. У меня вот тоже выпал зуб, – раскрывает рот – вырастет новый, не волнуйтесь.
          Не помню, проходила ли Света до этого обязательное тестирование для зачисляемых в гимназию или нет, но директриса рассмеялась, махнула рукой:
– Оформляйте. А зубы вырастут. Будешь хорошей ученицей. И погладила Свету по голове.
          Директриса не ошиблась. У Светы даже четверки в дневниках были редкостью, а о тройках и речи нет. Два последних года учебы Света была редактором печатной общешкольной газеты. А гимназию закончила с золотой медалью.
          Попутно, со второго класса изучала в частном учебном заведении английский язык. Сейчас владеет им свободно. В студии бальных танцев постигала красоту движения. Дома у нас лежит стопа грамот и несколько медалей за победы в танцевальных конкурсах.
          Я-то мало принимал участия в становлении Светиного развития, мировоззрения. Моя задача: отвези-привези. Все остальное – родители и бабушка Таня. Хотя у нас не прижилось: бабушка-дедушка. Просто Таня и Лёня.
          Вспоминая счастливое время Светиного детства, сравниваю такие же годы детства наших детей. И Серёже и Наташе мы отдавали всё, что могли. Но не могли им посвятить столько времени, сколько отдавали внучке. Его из-за обязательной работы и многих других причин, просто не хватало. И когда мне рассказывают, что дворяне, в своей массе, были воспитанными и образованными людьми, не в пример холопскому племени, я думаю – насколько близорукими являются такие сравнения. Воспитание требует, кроме желания и умения, еще и условий жизни и очень много времени, отдаваемого детям.
          Света окончила институт с красным дипломом, а  работать начала со второго курса. Училась она в порядке свободного посещения, есть теперь такая форма обучения. Работает в престижной фирме. Мы часто общаемся с ней по скайпу.
          Я, как и все авиаторы, и моряки, несколько суеверный человек. Расхваливать Свету не стану. По этой же причине…

Светлана! Повод для общенья
Опять подбросили года.
Только не в виде исключенья –
С тобой в контакте мы всегда.

Ты помнишь шуточный, вначале,
Десятилетний юбилей?
Тебе серьёзно обещали
Подспорьем жизни быть твоей.

Прошло тревожных столько лет
И мы пока, здоровы, живы.
Как изменился божий свет!
А чем засеяли мы нивы?

Мы можем с гордостью сказать,
Что сеяли всё то что, что нужно.
Мы видим, с радостью, под стать,
Ростки добра, что всходят дружно.

Вторые в жизни десять лет –
Дыханье юности, пора цветенья.
«Поэзия» – любви букет,
А «Проза» – жизни становленье.

Не можем первого мы знать,
Оно для каждого так лично!
О «Прозе» пару слов сказать:
Всегда на пять – тебе привычно!

А на твоём пути вершины,
На них тебе ещё взойти.
Пригладим мы свои седины,
Жаль, нам уже не по пути…

Война

          Были ли такие провидцы, предрекавшие гражданскую войну на Украине? В наш цивилизованный 21-й  век?! Были. Я не буду выискивать в средствах массовой информации таковых, приведу только (по смыслу!) высказывание одного общественного деятеля, из Львова, по этому поводу. А относится оно ко времени чеченской войны. Так этот человек заявил:
          – Подождите немного, в спокойной Украине будет ещё хуже, чем на Кавказе! Антагонизм в обществе проявится, к тому есть все предпосылки.
          Он не расшифровывал свои слова, но я с улыбкой отнесся к такому пророчеству. Я служил в Западной Украине, где население вполне лояльно относилось к новой, для региона, советской власти. Были отдельные, экстремальные случаи проявления бандеровщины, но это были единичные случаи. Я-то уже знал, что никакое дело не может иметь успех, если нет организации направляющей это дело. Организации не было. Но она незаметно, как говорят – тихой сапой, появилась в начале 90-х. Верховная власть, в лице каждого, без исключения, президента Украины, потворствовала возрождению бандеровщины, а с 2014-го  года – и ярого нацизма, прикрываюшегося патриотическими, а по сути – националистическими лозунгами. Фашистская идеология проявлялась на каждом шагу. Даже выражение: – «Україна понад усе» – точная копия фашистского: Германия превыше всего!  Русские, русскоязычные объявлены врагами всего украинского. И в первую очередь – ненавистный им русскоязычный Донбасс. Там живут люди второго сорта. На государственном телевидении звучал призыв истребить миллион русских, остальных отфильтровать и – чемодан – вокзал – Россия. Трудовой Донбасс, ещё не забывший ужасов фашистского нашествия 41-43-х годов, сказал своё «Нет»! нацистам захватившим власть в Киеве.
          И столица «незалежной» Украины двинула на свой народ войска. 21-й век, цивилизованные нации!.. Воскресло родившееся во времена Минина и Пожарского, звучавшее при обороне Москвы в 1941-м году исконно русское слово – ополчение. Гремели стихи нашего донбасского поэта Павла Беспощадного:
          «Донбасс никто не ставил на колени
          И никому поставить не дано!»
          Не буду пересказывать все перипетии тяжелой, неравносильной борьбы, называть имена легендарных героев ополчения, история всем отдаст должное. Я тоже пытался взять в руки автомат, но мне каждый раз говорили:
– Сиди, дедушка, дома. Без стариков управимся.
           У меня было только одно оружие – слово. До 2016-го года издал 5 книжечек, в которых были патриотические стихи, в основном публицистического характера. Общий тираж 500 экземпляров. Капля в море. Беда – но моря, где была бы и моя капля, не было. Я раздавал книжонки ополченцам. Естественно, кроме – спасибо, никаких отзывов не получал. Случайно мои стихи напечатала севастопольская «Литературная газета». И я, воодушевлённый, кажется, нашёл выход из мучившего меня положения. «Боевой листок» – действенное оружие Великой Отечественной Войны! Почему бы не принять его на вооружение и нам! Наше издание будет периодическим, его будут ждать читатели. И работа издателей примет постоянный характер и большую ответственность. Одно дело, когда ты выпустил в свет выстраданную тобою месяцами книжку, а другое – когда от тебя ждут слово, сегодня и завтра. Надо идти в ногу с бурным, судьбоносным временем. Учитывая, что электронный вариант издания, бойцам на передовой недоступен, выход только один – максимально массовое печатное издание на одном листке. Название вызрело – «Боевой поэтический листок». Цель и задачи
те же, которые я возлагал на выпуск первых стихотворных сборников, а именно: вносить свою долю в дело поддержки боевого духа наших защитников.  Тогда  же  пришел к выводу, что боевой листок  –  самый подходящий способ максимально осуществить задуманное. Бойцы должны знать, что народ с ними, а они его защитники. В частях эта задача возлагается на политруков, и пусть эти люди теперь имеют должности звучащие по-иному, суть дела не меняется. Боевой листок в руках политрука – это тоже оружие. Если подключить к  его  выпуску
талантливых авторов – поэтов-патриотов нашего Донбасса, то воздействие слова будет ещё сильнее. И ещё один важный момент, за которым скрывается многое: «… поэт в России – больше чем поэт…». Какие трудности я испытаю на поприще новой для меня литературной деятельности, каких замечательных людей – моих единомышленников встречу, я даже и не представлял. Аналогов такому изданию в нашей литературе я не знаю.  И что важно – аудитория читающих заметно расширится: два номера в месяц по 500 экземпляров – это не 100 книжечек в полгода. Всё должно идти на передовую  линию  фронта   бойцам.  
          Сделан сигнальный образец «Боевого поэтического листка», получено «добро» на его распространение вместе с армейской газетой «Боевое знамя Донбасса». Наш листок считается литературным приложением к этой газете. 
          Первый ответ на наше заявление о выпуске издания пришёл из Министерства Обороны, (так тогда назывался командный орган вооружённого сопротивления). Слово «Ополчение» уже не звучало. Мне назначили время встречи в бывшем здании Совнархоза, что    на    площади    Ленина      в    Донецке.                                                                                                    

          Начало декабря 2016 года. Сижу, жду собеседника. В холле здания я один, не считая охраны. Подходит стройная, выше среднего роста, молодая женщина: 
 – Вы меня ждёте?  
 Отвечаю:  
– Мне назначили здесь встречу.  
– О, тогда это я. Пройдёмте наверх, там будет удобнее общаться. 
Охрана сравнила фото на моём паспорте, где я без «растительности» на лице, и мы лифтом поднялись на 4 й этаж, а там зашли в просторную комнату.  Юля (так она  представилась) вручила мне письмо на солидном бланке, в котором приветствовалось наше устремление участвовать в общем деле на благо Республики. А подпись – Басурин Э. А., расставила для меня все точки над «i». Договорились о порядке передачи нашего листка для дальнейшего распространения среди бойцов, и окрылённый я поехал домой. 
          С Юлей у нас установились конкретные, деловые отношения.  Должность у Сафроновой Юлии Александровны (это её полное имя) –     сотрудник     отдела            по   работе с личным составом в Первом  Армейском Корпусе ДНР. В старое время – политрук.  Помимо основной работы, Юлия занимается оказанием помощи семьям погибших военнослужащих, организацией досуга военнослужащих и их семей, проведением детских утренников, различных конкурсов среди детей военнослужащих. Проводит работу с ветеранами и узниками концлагерей. Занимается патриотическим воспитанием молодежи и еще много чего можно перечислять.    
          Вначале она сама приезжала в нашу редакцию забирать газеты. Несколько раз вместе с Басуриным Эдуардом Александровичем, скромным, простым человеком. Я знал многих офицеров Великой Отечественной Войны и утверждаю: он достойный носитель звания русского офицера. Такие были они, политруки той далёкой войны…  В наших кратких беседах я не мог задавать конкретных вопросов по окружающей нас ситуации или информировать его о наших издательских проблемах. Но от него, в коротких репликах, веет уверенность – всё будет хорошо!
 
Есть в русском языке два слова: 
Живые братья – не разлей вода, 
Высокой доблести основа, 
Флаг патриота навсегда! 
 
Слова те – сущность офицера, 
Защитника земли родной. 
И нет подобного примера 
Ни в речи, ни в земле другой! 
 
Заверить чётко вас посмею: 
Ни капли не кривя душой, 
Два слова русских – ЧЕСТЬ ИМЕЮ! 
Как клятву я ношу с собой! 
 
Судьбу свою я выбрал сам 
И никогда не пожалею. 
Отчизне с честью долг отдам, 
Я твой, Россия! ЧЕСТЬ ИМЕЮ!

                    *   *   * 
          Однако, возвратимся  к нашему изданию, нашей цели. Взращивать наше «дитя» оказалось трудной задачей, но и человеческих детей растить нелегко! Главное – знать, что за все свои дела ты ответственен перед людьми. 
          А  публиковать  нам  есть  что. У нас  больше  сорока  авторов-корреспондентов  со всей еспублики. «Редакторский портфель»  полон, нам  можно  позавидовать.  Другое дело –  материальная сторона.   Спонсоров мы не нашли, а предложения некоторых авторов, желающих чтобы их «напечатали», я отклонил. Попадать в финансовую зависимость – не в моём характере. А вот Юля, когда было очень трудно, несколько раз выручала редакцию. Но обманывала: отдавая свои деньги, уверяла – помогает, мол, Первый Армейский Корпус. Я простил ей невинные грехи. 
          Заканчивая далеко не полный рассказ о нашей, теперь уже «Боевой литературной газете», хочу сказать, что трудное время проявляет настоящих патриотов. Тех, кто все свои добрые дела совершают ради счастья людей. Самоотверженно и бескорыстно… 
          И как не отдать должное тем замечательным людям, которые вручают мне готовые, упакованные выпуски газеты! Я не могу называть имена сотрудников типографии, они и так знают, как я им благодарен!  

На кухне пламенное слово 
Гремит в ушах жены родной. 
Оно правдиво и сурово, 
Но только слово – ей одной. 
                      
Конечно, можно в интернет, 
Чтоб и другим оно звучало. 
Но десять раз скажу я – нет! 
Чтоб открывать своё забрало. 

Осмеют или оболгут, 
Что надо – вырвут из контекста. 
Диванных критиков «редут» 
С любой муки замесит тесто. 
 
А выход есть: он в доме том, 
Где в ряд – печатные машины. 
Каким желанным стал тот дом! 
Со мной там мыслями едины. 
 
Принёс заказ, отдал им флэшку. 
И сразу, а не в долгий срок 
И без задержки, но не в спешку! 
В свет вышел «Боевой листок». 

Друзей я знаю имена, 
Но мест других таких не знаю, 
Где так душевно и сполна 
Тебя заботой согревают. 
 
И вы, читая наш «…листок», 
Да, да! Теперь уже газету! 
В руках вы держите цветок, 
Типограф в нём вдвоём с поэтом! 
 
          В сумме до 2019 года вышло 40 номеров газеты, а это уже 20 000 экземпляров! Всё за свои, оторванные от пенсии средства. 
          Выпуск газеты в печатном виде был приветствован ответственным лицом из военного руководства. Мы скрашивали своими произведениями суровые будни бойцов на передовой. Министерство Культуры, а также Министерство Образования и Науки, гарантировали распространение издания в свои учреждения в электронном виде. Как выполняются эти распоряжения – получить информацию мы не можем. Более того, единственная армейская газета «Боевое знамя Донбасса», у которой наше издание было литературным приложением, с апреля 2018 года прекратила своё существование. Парадокс! В Великую Отечественную Войну наши защитники получали дивизионные, фронтовые газеты, не говоря уж о «Красной звезде». Классифицировать происходящее – вне нашей компетенции. Горько, но наши военные учредители затемнили сведения о распространении газеты среди бойцов. Без объяснения причин… 
          Будем надеяться на лучшее. Надежда умирает последней, дай Бог – не после нас…

Край угля, заводов, фабрик, пашен.
Хлеборобы и рабочий класс.
Край   побед, больших свершений  наших,
Край любимый, наш родной Донбасс
 
В нашем марше трудовая нота,
Как же ждёт её Отчизна-мать!
Коль работать – до седьмого пота,
А пока нам надо воевать.

Отогнать врага за горизонты,
Обломить бандеровскую прыть,
Чтобы нам, а, даже, и потомкам
Не звучало – быть или не быть!

И когда от взрывов и пожарищ
К мирной жизни мы вернёмся вновь,
Наше слово гордое – «товарищ!» –
Обретёт гражданство и любовь.

Будет каждому у нас работа,
Мы построим новый дом с тобой,
А ещё – детей растить забота.
Выше счастья нет заботы той!

Гражданские и военные будни

          Лето 2014 года. Больницы переполнены ранеными ополченцами. Соседи, жители поселка, собирают, кто что может для раненых. Сосед на своей «газельке» отвозит собранное в больницу. Чтобы ускорить отправку, расклеиваем объявления с указанием, куда и в какое время приносить передачи. На следующее утро все объявления сорваны, а жена водителя «газельки» всхлипывая, рассказывает:
– Вечером пришли двое здоровенных мужиков, взяли моего за грудки. «Если ты – говорят – ещё раз поедешь к недобитым «сепарам» в больницу, то тебя просто некому будет оплакивать..».
          И, всё ж таки, помощь возили. Только не так наглядно.
          Прошло уже пять лет. Пять тяжелых лет. Историки потом расскажут, а дети и так запомнят. Из тех лет отмечу только один момент: на Донбассе ни одному слову кровавого президента Украины не верят. Врёт и перед камерами, и даже с высокой трибуны ООН, и с прочих площадок. Но один раз сказал правду и выполнил обещание:
– У нас дети пойдут в школу и в детские садики, а у них (в Донбассе.) будут сидеть в подвалах. Так и сделал этот человеконенавистник.

          Война стала «вялотекущей». Меньше, чем в 14-м году, но люди гибнут каждый день. В том числе и дети. Конца кошмара пока не видно.
          И вздумалось моей дорогой жене, по примеру знакомых, получить на той стороне нашу законную пенсию. И поддался я на уговоры. Не буду описывать все мытарства, унижения, которые выпали на наши души. Вот только одна картинка, которая потрясла меня.

          На обратном пути, домой, в нашу Донецкую Республику, въезжаем на украинский блокпост. Поведение военного персонала однозначное – они хозяева Донбасса, да и Донецк вот он, на виду. На бетонном длинном заборе, ограждающем блокпост, большие красивые плакаты, восхваляющие Украину. Запомнился один: Солдат держит на руках милую девчонку. И надпись: «Защитим жизнь наших детей!» Ну, почти живописная копия советского воина-освободителя с девчонкой на руках в берлинском Трептов-парке.

          Дальше проверка документов и багажа. Рядом с нами досматривают «крутой» внедорожник. Мы смотрим и ждём, когда возьмут наши паспорта. Водитель внедорожника открывает багажник, проверяющие осматривают содержимое, вынимают картонный коробок.
– Что здесь? – Вопрос к водителю.
– Памперсы.
– Для кого?
          Водитель замялся, не ожидал, наверное, такого вопроса.
– Детям.
– Детям?! Для детей они слишком большие, знаем каким детям! Пройдёмте!
          Через четверть часа водитель возвратился бледный, подавленный и… без памперсов. Медленно тронулся и уехал.

          Следующий на досмотр – молодой и подвижный, любезный хозяин «девятки». Даже без просьбы открыл багажник и начал что-то объяснять. Проверяющих заинтересовал свёрток в полиэтиленовом пакете. Там была колбаса. Длинные, толстые, увесистые палки.
– Знаете сколько можно провозить?
– Не…– Водитель не договорил.
– Теперь будете знать!
          Проверяющий в погонах берёт одну палку, наотмашь бьет ею любителя украинской колбасы по голове и выбрасывает колбасу за обочину дороги.
          – Не нажрётесь никак! Езжай!
          Мы не везли ни памперсы, ни колбасу. К нам вопросов не было. На самом выезде из украинского блокпоста, на бетонном блоке, занимающем почти половину проезжей части дороги, краской аккуратно выведена надпись: «Вас приветствует банановая республика!» За три дня пребывания в почти цивилизованной, «европейской» стране, я в первый раз невольно улыбнулся. Есть же и среди ненавидящих нас, люди с признаками юмора…
          Я не имею возможности видеть всё, что натворила нам Украина, и не буду пересказывать слова свидетелей того, что она творит каждый день, но видел сам окраины Донецка… Сплошные развалины. В Горловке ещё хуже, а от прифронтовых сёл остались одни названия. Считанное число, исключительно стойких, в основном пожилых людей, обитают в тех сёлах. Живут в оборудованных под жильё подвалах. Там же и убежище…
          Из рассказов о боевых эпизодах нашего ополчения, которые изредка  звучали из уст непосредственных участников событий, здесь привожу один, почти дословно, как я его услышал. Рассказ не типичный для характеристики тяжелых боевых будней, немного включает юмора, так необходимого бойцам, но выдуманного в нём нет ничего. Скудность информации от военных объясняю тем, что им нельзя распространяться в общении с гражданскими людьми. И не потому, чтобы сохранять какие-то военные тайны, а чтобы не дать продажным киевским СМИ ни малейшего повода для раздувания клеветнической истерии. При случайном общении с военными задаю только один вопрос:
– Как настроение?
А прощаясь, прошу всегда быть бдительными. Всё.

          В нашем подъезде живёт ополченец Юра. Живёт он, собственно, на передовой, а домой приезжает изредка. Для нас он, как приёмный сын. Этим сказано всё. Вот он-то и озвучил нам «строгую военную тайну». Чтобы не потерять колорит, --героем в рассказе является сам рассказчик – наш Юра
.
          Ранняя осень в Донбассе – благодатная пора. Уже прошёл летний зной, но ещё не начались затяжные осенние дожди, листва на деревьях не начала желтеть, да и туманы будут позже. Благодать! Даже ночью, на передовой линии обороны, представляющей собою разрушенные частные дома посёлка Спартак – северо-западной  окраины  Донецка, не было холодно. Ополченцы в летней камуфляжной форме не испытывали ночной прохлады: каждый день, начиная с вечера и до глубокой ночи, а иногда и до утра, было жарко, даже очень. Противник упорно предпринимал попытки прорваться в Донецк. Нейтральная полоса в зоне нашей ответственности была буквально взрыта воронками от разнокалиберных снарядов.
          Но мы стояли непоколебимо. Большинство из нас – опытные бойцы, участвовали во многих боях. Но были и молодые ополченцы-дончане. Невзирая на возраст новичков, мы называли их, конечно между собой, "зелёными". За каждым "зелёным" закреплён бывалый, опытный боец-наставник. Общая задача всех защитников,– не пропустить врага в Донецк, беречь жизни друг друга, крепить воинское товарищество. Не все, особенно молодые, выдерживали испытания огнём и прочими фронтовыми невзгодами. Без упрёков их отпускали домой, к маме.
          Моим подшефным был парень из Макеевки с позывным «Молчун». У каждого из нас есть позывной, возникает он стихийно, характеризуя какую-то особенность ополченца. Позывные упрощают общение, особенно в сложных ситуациях. Молчуну дали такой позывной за его немногословность, присущую темпераменту флегматика. Но эта черта не мешала ему настойчиво и по-деловому вникать во все вопросы нехитрого, но, я бы сказал, судьбоносного воинского мастерства. По штатному расписанию, если такое понятие уместно, мы были с ним гранатомётчиками. Наше снаряжение, кроме автомата, бронежилета и разгрузки (нагрудная сумка для патронов в магазинах), дополнял ещё и РПГ с гранатой. Обвешаны, как новогодняя ёлочка... Но самое главное – с нами всегда чувство времени. На выстрел, а так мы называем и действие, и саму гранату, отводится три-четыре секунды, иначе станешь добычей снайпера...
          Молчун быстро освоил все тонкости боевого ремесла, инициативу не проявлял, но команды выполнял безупречно. Был он ещё не женат,– это всё, что мы знали о нём; о других личных делах у нас не принято расспрашивать. И о мотивах взяться за оружие – тоже.
          В тот день, где-то в конце сентября, а дни и числа из нашего восприятия и лексикона исчезли, немного с утра постреляли: "укры" провоцировали. К вечеру у них было заметно какое-то оживление, но за "зелёнкой" не рассмотреть. А знать надо, чтобы в случае их атаки вовремя попросить огневой поддержки  нашей "арты".
Сидим в укрытии, набиваем пулемётные ленты. Работа не сложная, но требует аккуратности и определённой последовательности. Болтаем о разном, курим...
          Пригибаясь на входе, в блиндаж вошёл Топаз – наш командир. Я не припомню, чтобы он когда-либо проявлял волнение, даже во время боя, а сейчас смотрелся как-то необычно.
– Штык, обратился он ко мне, у них что-то готовится, засуетились. Надо посмотреть поближе, пока не совсем стемнело. Бери Молчуна, проходы ты знаешь, ходил с "глазами" не раз.
          ("Глаза" – так мы называем разведчиков-корректировщиков артогня.)
– Продвинуться не дальше вон тех, отдельно стоящих деревьев. Подойди ко мне. Да не высовывайся! Видишь, чуть правее, три дерева? Да, без листвы. Не дальше! 
– Понял, разрешите выполнять?	
– Быстрый ты какой! Слушай дальше. Ты – впереди, Молчун – в Зх-4х метрах за тобой. Никаких разговоров! И, внимание! Продвигаться чуть ли не на ощупь – могут быть их растяжки, хотя навряд ли. Начнут шуметь, – в ближайшую воронку и ждать тишины. Помолчал и добавил:
– Возьми один "выстрел" – на всякий пожарный... Выше бурьяна не подниматься и на одном месте не засиживаться. Понятно? А теперь – с Богом!
          Первые сто метров прошли быстро: пригибаясь или на четвереньках, а через бугорки ползком и дальше, по сухому прошлогоднему бурьяну – только таким способом. Добрались до деревьев, но обосновались немного в сторонке: деревья – хороший ориентир, если нас заметят возле них, то миномётчикам даже прицел не надо рассчитывать...
          Пока всё было  относительно тихо.  С  нашего "наблюдательного пункта" хорошо видны вражеские   окопы, "зелёнка" уже не закрывала   их.   Осмотрелись.   Действительно, "укры" готовились к атаке.  Вот из капонира выехала БМП, вся в зеленых ветках, за ней -- ещё одна. Мы их называем "бехами".  В траншеях  движение.  В глубине, где их вторая   линия,   слышен звук танкового мотора.   Всё   ясно.   Наше   дело   сделано,   и   я показал Молчуну жестом – домой.
          Но вдруг, как чёрт меня дёрнул, придерживаю Молчуна, перевожу РПГ в боевое положение, с колена прицеливаюсь в заманчиво подставленный бок "бехи", стреляю и, не дожидаясь результата своего безрассудства, быстро пополз к своим. Молчун сразу за мной. А дальше, как говорят, началось... Фактически уже было темно, но частые взрывы вокруг уж очень освещали нам дорогу . Осколки, пули свистят над головой, но они не твои, Свою не услышишь...
          Метров через 20-30 большая воронка. Сваливаюсь в неё, через секунды на меня скатился Молчун и примостился рядом. Грохот неимоверный. Сколько так прошло – сказать не могу, но вдруг, как по команде, всё стихло. Толкаю в бок Молчуна и показываю жестом – за мной. До нашей позиции всё время ползком. Снайперу ночью даже лучше видно светлое пятно в его сверхсовременном оптическом прицеле...
          Доползли, свалились в окоп. Перевёл дух, поворачиваюсь к Молчуну и... такого даже писатели детективов не рассказывали! Поднимается на ноги передо мной... Если коротко,– этого человека я вижу впервые! Чужак в камуфляже, автомат за спиной, удивлённо уставился на меня, агрессию не проявляет. Направляю на него свой АК.
–Стоять! Руки в стороны!
Подчиняется. Зову ребят. Разоружили.
– Какого чёрта увязался за мной?
– Був у розвидци, заблукав, а дали вы знаетэ. Думав, що вы наш.
– Был один?
– Ни, удвох.
Пришёл наш командир. Ни слова о ситуации!
– Где Молчун?
– Наверное... отстал.
– Ух! Наверное! Бери ребят и быстро за ним!
Ползём, прислушиваемся к каждому шороху, Ага! Есть движение. Мало ли кто! Мой автомат на взводе, уже сам себе не верю.
– Молчун, ты?!
– Ну а кто же.
– Почему отстал?
– Так в другой воронке был, команду не услышал.
– Ладно, ползём дальше.
          Как обычно, после возвращения, свободные от дежурства на постах бойцы, непроизвольно собираются вместе послушать "самое-самое". А в тот раз изрядно посмеялись, да и посетовали: почти все шахтёры, а налокотниками и наколенниками не пользуемся. После таких "путешествий" к суставам не притронуться... Потом, уже по привычке,– осмотр оружия, приведение себя в божеский вид. Да и укры не отвлекают, успокоились. Итак, вынимаю магазин из своего верного АК... пустой! Затвор на себя – и в патроннике пусто... Забыл с утра перезарядить автомат! А вы говорите: девичья память, девичья память...

Уходит парень в ополченье
На бой за Родину свою.
Сосед-старик дал наставленье:
– Будь храбр и мужествен в бою!

Ты не один на поле воин,
С тобой друзья, а там – враги.
Солдатской дружбы будь достоин,
Себя и друга береги!

Судьбы превратностей не ведай.
Тебе желает дед седой,
Чтоб со щитом, чтобы с победой!
Живым вернулся ты домой!

Ещё запомни, между прочим,
В сей трудный испытаний час:
Ты защищаешь дом свой отчий,
Шахтёрский край, родной Донбасс!

Будь верен клятве поколений,
Её сдержать нам суждено:
«Донбасс никто не ставил на колени
И никому поставить не дано!»

«Ещё одно, последнее сказанье…»

          Да, всё проходит, всё кончается. И я, заканчивая свои воспоминания, событиями недавних дней, перелистывая в памяти всё изложенное, задаю себе вопрос: что ждёт моих современников дальше, будет ли у них будущее? Каким оно будет? И отвечаю себе давно усвоенным убеждением: будущее делаем мы сами. Оно в наших детях, в наших внуках. Какими они будут, какими мы их воспитаем? Общество за них в ответе. В ответе родители, школа. Осознаем ли мы свою роль, свою ответственность за будущее? Хочу сказать утвердительно последним рассказом, написанным совместно с талантливым человеком, моим другом, директором одной из донбасских школ. В этом рассказе она, Наталья Николаевна, является прототипом главного героя и сама предложила включить наш рассказ в мою книгу, из поразительной скромности не претендуя на соавторство. Но я об этом должен был сказать, а читатель теперь тоже знает об этом.
Я обязан Наталье Николаевне еще и тем, что это она вдохновила меня написать эту книгу, которую вы держите в руках. Спасибо, мой друг!

                     *        *        *
          Поезд монотонно выстукивал свою дорожную песню. За окном знакомый донецкий пейзаж. Посадки по обе  стороны железной дороги прерываются на время, чтобы открыть даль полей, просящих в это засушливое лето хоть немного влаги, благодатного дождя... Мимо пролетают небольшие полустанки с расположенными рядом, или вдали, шахтными посёлками, обозначенными с незапамятных времён шапками-терриконами, зачастую уже до половины заросшими неприхотливой белой акацией.
          Окна в вагоне открыты, но, всё равно, жарко… На более-менее крупных станциях поезд останавливается на несколько минут, кто выходит со своим багажом, кто начинает с нами свой путь. Вместе с другими в наш вагон зашла женщина, которую я никак не ожидала увидеть здесь. Она была директором нашей поселковой средней школы, а видела я ее в последний раз пять лет назад на выпускном вечере своего сына. Меня она узнала сразу, как только мы встретились взглядами. Ещё бы: мы в те годы очень часто и тепло с нею общались.
– Наталья Николаевна, здравствуйте! Присаживайтесь, здесь свободно.
          Её уставшее лицо озарила непоказная улыбка. Она села, поставила дорожную сумку ближе к себе, поправила складки платья и вздохнула с облегчением.
– Рада Вас видеть, Наталья Николаевна, куда путь держите?
– К дочери в гости. Она загружена работой, а ещё собирается на какие-то курсы по повышению квалификации, и приехать сейчас домой не может, а я вот выбралась. Хоть повидаю, а то мы всё больше по телефону общаемся.	
– Наталья Николаевна, сын мой Алёша, Ваш воспитанник, уже заканчивает институт. Приезжая домой, он с большой теплотой всегда вспоминает Вас. Говорит, что таких как Вы энтузиастов мало сейчас.  Только в старых советских фильмах увидеть можно... Всё вспоминает, как Вы хлопцев обои клеить и парты красить учили. Пришел тогда весь в краске, но счастливый! Так эти обои никто не портил, а парты никто не царапал, потому что делали ремонт своими руками!.. Да разве только это! А походы по родному краю, школьные праздники, разнообразные кружки и главное – интересные уроки... Наша школа для детей – золотая страница жизни.
          Наверно Наталья Николаевна не первый раз слушала такие дифирамбы в свой адрес. Я же сознательно не касалась темы обидной для всех жителей посёлка, чтобы лишний раз не причинить боль Наталье Николаевне. А дело в том, что наша школа была одной из лучших в районе. И вдруг, как гром с ясного неба: статус школы руководство понизило. Была средней, стала неполной средней. Не хватает, мол, учеников, чтобы по положению была средней. Педагогический коллектив, естественно, сократили, но хуже другое: дети своё образование заканчивали уже на выезде. Каждый день поездки туда-сюда, времени для учёбы в обрез, качество знаний уже не то. В своей школе – одна семья: в другой – наши дети новички, "инородное тело". Детская психика с трудом приспосабливается к таким переменам. А почему бы не сделать исключение для поселковых школ, снизив минимальную численность учащихся, не понижая статуса учебного заведения?  Шахты выработались, а люди-то в посёлках живут, однако, как производственники – ушли на второй план. Работают, кто где сможет. А дети – наше будущее – страдают. Несправедливо!   Я давно живу в другом месте, но обида за школу всегда со мной.
– Наталья Николаевна, а есть ли надежда, что школа вновь станет полной средней? – осторожно спросила я.
– Надежда всегда должна быть, – и несколько уклончиво добавила:
– Более того, в благополучном исходе правого дела должна быть уверенность. Всё возвратиться "на круги своя", Марина Викторовна. 
          Я и не подозревала, что Наталья Николаевна знает и помнит моё имя-отчество и была приятно удивлена.
– А повоевать пришлось много и долго... И все эти годы мы не только верили, но и работали не покладая рук.
          При этих словах лицо её покрыла тень грусти, как будто задели что-то больное, растревожили рану. Она задумалась, ушла в себя, на минуту отвернулась к окну. Губы её дрогнули.
– Трудно пришлось, но боролись мы, повторюсь, за правое, жизненное дело. Нас услышали и поддержали. Ещё бы несколько лет назад это было бы невозможно, но сейчас на многие вещи смотрят уже по-другому. Видно есть справедливость, просто её нужно отстоять. Не бойтесь говорить о проблемах, иначе их никогда не решить...
          Кроме нас двоих, сидящих за столиком у вагонного окна, в наше купе подсели молодые люди, по разговору, предположительно, муж и жена. Их заинтересовал негромкий наш разговор. Они прекратили своё общение и с интересом, молча, слушали нас.
          После небольшой паузы Наталья Николаевна продолжила:
– Мне повезло, потому что рядом люди работают не только ради зарплаты. Они любят свое дело и творят всё с душой. И педколлектив, и родители. Рядом с такими я просто обязана быть такой же. Донимают, правда, бумаги, отчёты, проверки... Бюрократизм пока не побеждён. Мы зарываемся в этих бумагах, а дети растут и взрослеют, изменяются. Что-то мы им недодадим, из-за отвлекающей нас бумажной "обязаловки"... Все учителя загружены отчётами, мониторингами и прочей писаниной. Приходится, большей частью, брать эту работу на дом.
– А дома семья,– заострила я ситуацию,– как домашние к этому относятся?
          Ответ вылился в новый монолог: сколько я помню, Наталья Николаевна всегда отвечала так, что из сказанного ею, новых вопросов не выудить.
– Учитель – это не профессия, это образ жизни. Человек, решивший стать учителем, сознательно подписывается под тем, что он уже себе не принадлежит. У него Вани, Пети, Вовы, которые заставляют за них волноваться: сидеть вечерами на телефоне и обзванивать родителей, решать детские проблемы, мирить, объяснять, ругать, будить совесть, побуждать к учению... А ещё есть некоторые родители, не понимающие, что вместе с детьми растёт количество проблем, соответствующих возрасту ребёнка. И это естественно: грамоте людей учат, а вот родителями быть – пока что нет.
          Наши попутчики переглянулись, а Наталья Николаевна будто бы на уроке, продолжала:
– Неестественно другое: встречается разный подход к пониманию роли педагога у отвечающих за народное образование. Учителю не нужны надсмотрщики, ему нужны помощники... Настойчивостью, подключением кровно заинтересованной общественности мы, кажется, добились понимания у руководства. А сколько поездок, сколько походов по учреждениям, объяснений, просьб... А как часто: и то нельзя, и то неправильно, а это пишется не в такой форме; а Иван Иванович уехал и будет только через неделю... Хождение по мукам форменное. Одно вдохновляет: всё делаем только ради детей, ради нашей смены...
          После небольшой паузы добавила:
– И я не умею по-другому. Знаете, меня когда-то учили, что равнодушие – это душевная подлость. Можно к чему-то относиться хорошо или плохо, принимать или отвергать, но никогда не относиться равнодушно. Особенно это непростительно по отношению к детям...
Если бы не конечная остановка, думаю – мы ещё долго бы общались. Но на вокзале Наталью Николаевну уже ждала дочь, а у меня каждая минута была на счету: в тот же день я должна была уехать обратно. Прощаясь, Наталья Николаевна передала привет моему Алёше и пригласила меня посетить нашу школу:
– Там, на пришкольном участке, дети посадили фруктовый сад, а рядом со школой всем миром построили отапливаемый спортзал. Со многими пообщаетесь. Кстати: среди молодых учителей есть выпускники нашей школы.
          Наши попутчики приготовились выходить, и женщина с глазами, выражавшими одновременно восторг и уважение, а может быть, и зависть, обратилась к Наталье Николаевне:
– Извините нас, невольных слушателей, но в нашу бы школу такого директора! Удачи Вам!..
          Я пообещала Наталье Николаевне зайти в школу. Но совершенно случайно и, как я понимаю, в неподходящее время, приехала в родной посёлок. Ноги сами несли меня в школу. Я остановилась у входа... Каникулы, отпуска... Конечно же, никого вокруг не было. Не знаю почему, но у меня полились обильные слёзы. Ко мне подошла откуда-то взявшаяся женщина, вероятно из технического персонала школы, и озабочено спросила:
– Женщина, вы наверно здесь учились?
          Я кивнула утвердительно, не в силах что-либо ответить, а она, как экскурсовод продолжает:
– Посмотрите на вывеску! Да вытрите слезы, вы же так не прочитаете, что на ней написано! А, впрочем… не вы первая, многие плакали, а я вам сама скажу: наша школа вновь стала полной, средней!

Лишь в думах к прошлому полет,
К виденью отшумевших дней.
А будущее уж зовет
В простор нехоженых полей.

Что будущее? Вот оно:
Играет, бегает дворами.
Какое счастье нам дано!–
Награда Божьими дарами.

Не станет все само собой
Счастливым, добрым и прекрасным
Жизнь – есть борьба, нелёгкий бой
И труд – достойный, ненапрасный.

К труду потомство приучать,
Сил не жалеть для лучшей жизни,
На всём стоит труда печать
В труде залог любви к Отчизне!

Придут другие времена…
Давай оттуда поглядим:
Как мы взрастили семена,
Что дали мы в дорогу им?

Какие вызовы их ждут,
Увидеть бы, что за горами…
А будущее рядом, тут.
Вот оно бегает дворами…

          Оглядываясь на прожитые годы, боготворю время, подарившее мне счастье жить рядом с замечательными людьми – моими попутчиками, которые украсили мою бренную жизнь, может быть, и не подозревая о своей роли.
          Спасибо, дорогие мои!

Выходные данные печатного издания

Виктор Седой
Годы, события, люди
Автобиографические зарисовки
Виктор Седой
Донецк — 2019
———————————————
УДК 821. 161.1
ББК 84 (4 Укр=Рус)6
С28

Виктор Седой. Годы, события, люди: Автобиографические зарисовки. –
Донецк; Донпринт, 2019.-258с.

© Виктор Седой, 2019
———————————————
Виктор Седой
«Годы, события, люди»
Автобиографические зарисовки
Подписано в печать 16.05.2019г.
Формат 60х84 1/16. Бумага офсетная.
Печать цифровая. Усл. печ. листов 15,0.
Тираж 20 экз Напечатано: «Донпринт», Донецк. Зак.№ 19051501.