С праздником, дорогие женщины! Счастья, здоровья, любви!
Мама
Какие события, а точнее, эпизоды, может помнить человек из своего раннего детского возраста? Когда я рассказывал моим соседкам-сверстницам о запомнившихся мне случаях начала войны 41-45-го годов, а мне тогда было только три, пожилые женщины говорили, что они ничего из тех далёких лет не помнят, и не выдумывай, мол, сказки. Тогда я вынес им книгу русского писателя Сергея Тимофеевича Аксакова «Детские годы Багрова внука» и прочитал им слова писателя о том, что он помнит момент, когда его отлучили от груди кормилицы. Аксакову поверили, а благодаря ему – и мне тоже…
Поздняя осень 1941-го года. Мы, беженцы из оккупированного Донбасса, неизвестными путями, в основном пешком, добирались на мамину родину – в село возле города Гадяча, что на Полтавщине. И первый эпизод, оставшийся в памяти, стоит перед глазами до сих пор.
Переходим по мосту через какую-то речку, а дорогу нам преградил полицай. Узнав, что мы из Донбасса, хватает меня и, со словами: – «А, донбаські злидні!», – пытается бросить меня через перила в воду. Мама вцепилась в меня руками, а старший мой брат Валентин, ему уже семь лет, повис на руке у полицая. Борьба была нешуточной. Мы прорвались через мост, но мама ещё долго хромала, а синяк под глазом ещё долго портил её лицо…
Я не могу представить, как мы попали на линию фронта, которую и назвать-то так было нельзя, но в селе, где мы через несколько дней остановились, были наши красноармейцы. Нас приютила женщина, и мы жили с нею в её маленьком, пустом домике несколько дней. Должен сказать, что, не считая того случая на мосту, за всё время нахождения в оккупации, все люди относились к нам сочувственно и доброжелательно. Иначе мы бы не выжили.
Вбегают к нам в домик несколько красноармейцев, лица встревоженные, удручённые. Говорят:
– Никуда не выходите, сейчас будет бомбить!.
Это «сейчас» началось через несколько минут. Домик дрожал после каждого взрыва, а поле очередного, очень сильного, одна стенка нашего пристанища куда-то делась. В домике стало совсем светло, как на улице. Немцы улетели, а один из военных сказал маме:
–Бегите в соседнее село. Это только начало…
Кроме нас по улице бежали ещё люди. Жуткая картина: разорванные трупы лошадей, на ветках деревьев чьи-то внутренности… До той спасительной деревни надо было перебежать через длинное, заснеженное поле. Первый снег в моей жизни, который я запомнил… Впереди бежали и другие люди маленькими группками. А сверху доносился рев самолёта и пулемётные очереди – фашист на «мессере» охотился на бегущих людей. Мы с мамой несколько раз падали в снег, укрывались белой простынею, и нас на белом снегу заметить фашисту было трудно, да и других целей у него хватало…
–Женщина! Сюда, сюда!, – кричал нам мужчина из-под приподнятой крышки погреба, когда мы уже вбежали в то село. Я проскользнул мимо рук мужчины и прямо животом шлёпнулся на дно погреба. Больно было. Но какая боль, если за спиною смерть… И уже потом, через много лет, я задавал себе вопрос: как у простой женщины, моей мамы, появилось решение маскироваться под белой простынею? Ведь многие на том поле сделали свои последние шаги в жизни…
Летом 1943-го года немцы начали вывозить население на запад, за неприступный (как им внушалось) рубеж по Днепру. Сгоняли людей во временные концлагеря, а оттуда уже увозили машинами дальше. И нам выпала такая доля. Лагерь, куда нас загнали, был на берегу речушки, густо поросшей камышом. Одна будка для часовых на сваях, а по периметру изгородь из колючего провода. Что примечательно, в этом лагере были только женщины с детьми, мужчин увозили сразу дальше. Подходит немец к маме, показывает на других, стоящих кучкой женщин, и говорит так, что понять его было можно:
–Быстро в комендатуру, получить хлеб, завтра уезжаем. Дети остаются здесь!, – и оттолкнул нас от мамы. Но мама всё-таки подошла к нам, погладила сыновей по головке, что-то тихо сказала Валентину и ушла с женщинами в комендатуру за пайком.
Уже начало темнеть, все женщины возвратились, а мамы нет. Я начал хныкать. Братец показал мне кулак, сказал, чтобы я слушался его. Через некоторое время, когда уже совсем стемнело, он приложил свои пальцы к моим губам и позвал за собою. На карачки, по высокой прибрежной траве, добрались до ограждения. Валентин сам подполз под провод и за руки перетащил меня к себе. С предосторожностью, чтобы не хлюпнуть водой, не зашуметь камышом, перебрались на другой берег речушки.
– Мама!, – Валентин зажал мне рот. Мама ждала нас. Крадучись за камышами, мы прошли немного вдоль берега, а потом, как можно быстрее, дальше и дальше от лагеря. Ночи летом коротки, и до утренних сумерек мы двигались в направлении дальней канонады, к нашим, как говорила мама. Уснули в каком-то перелеске и нас, сонных, обнаружили немцы. Слава Богу, они к нам, гражданским, не имели никакого отношения, но посадили нас в попутный грузовик и мы поехали туда, откуда накануне сбежали.
Мама прижала нас к кабине, а сама стояла сзади, держась за неё. Кроме водителя в кабине был ещё один солдат. Медленно едем в гору, в предчувствии тяжёлой неизвестности. Справа вдоль дороги, вплотную к проезжей части, сплошная линия окопов, а за нею большое кукурузное поле. Навстречу нам едет легковой автомобиль с открытым верхом. В нём немецкие офицеры. Водитель грузовика, уступая дорогу начальству, берёт вправо и машина правыми колёсами сваливается в окоп. Нас выбросило в кукурузу и, не теряя ни секунды, мы в её гуще побежали прочь. Немцы долго выбирались из кабины через водительскую дверь и за нами не погнались – нужны ли мы им! Но постреляли нам вслед из автомата. Об этом случае у мамы на всю жизнь осталась отметка: на левой голени пуля разорвала ей кожу. Кровотечение было не обильным. Чем-то из одежды мама сама перевязала рану, и мы бежали дальше по кукурузному лесу, таким мне, четырёхлетнему малышу, казалось это поле.
Какое же было тревожное удивление, когда мы вышли прямо на машину (потом я уже узнал – американский «Виллис»). Возле неё были трое военных. На них была совсем другая, отличная от немецкой, форма и автоматы другие.
– По вам стреляли? Что с ногой? Да не бойтесь, мы красноармейцы-разведчики.
Всё на чисто русском языке. А вид у них был совсем другой, чем у тех бойцов, с которыми мы пережили первую бомбёжку: уверенные, сосредоточенные лица, как у хозяев положения. Обработали маме рану и перевязали настоящим бинтом, дали что-то съестного в дорогу и рассказали, куда нам безопаснее идти.
К вечеру мы вышли на широкий луг, среди которого были копны свежескошенной травы – корм для скота. В одной из них выдергали снизу сено, получилось что-то вроде широкой норы, и расположились на ночлег. И как мы благодарили разведчиков! Они нам дали в дорогу сухарей и, даже не верилось – большую плитку шоколада! Воды у нас не было, но зато во рту было сладко очень долго. Первый раз за два года…Намучившись за день, богатый событиями, мы с братом уснули мгновенно. Но умиротворение наше было недолгим… Те, кто пережил ту войну, будучи в любом состоянии, ни с каким другим звуком не спутают звук моторов немецких «юнкерсов»: надрывный, колеблющийся звук вдавливал всё живое в землю. Наверное, ошибка в расчётах, ведь фронт был совсем близко, и бомбы посыпались на этот луг, рвались между копен сена. Кроме взрывов – сплошной свист осколков и краткое шипение, когда они прошивали копну. Под нами немного сена, мама лежит поверх нас и успокаивает:
– Діти, не бійтесь, скоро закінчиться.
И руки держит на наших головах. А взрывы продолжаются. В кромешной тьме кокой-то свист, потом столб огня, расходящийся и потухающий вверху… Уснули только к утру.
В последующие дни было ещё много испытаний, выпавших на нашу долю. Но мама всегда была рядом с нами, хранила нас…
Под крышей дома, прямо над крыльцом,
Слепила ласточка весною себе дом.
В работу столько вложено труда –
Всё для того, для птенчиков гнезда.
Теплом своим, давая жизнь наследству,
Проблем не создавала по соседству.
И детки стали быстро подрастать,
И с криками всегда встречали мать.
Она в работе день, до самой ночи:
Растут ведь дети, корм им нужен очень!
Но надоели эти крики человеку,
Не знать бы ему радости довеку!
Приставил лестницу, протягивает руку…
Не дай вам Бог такую видеть муку!
Закрыла ласточка гнездо, расправив крылья,
И я кричал – птенцом когда-то был я.
Такой борьбы не видел я вовек!
И отступил бездушный человек.
А у меня видение другое:
Как мама прикрывала нас собою…
Таких, как ласточка, других не знаю птиц.
А материнская любовь к нам – без границ!
Виктор Седой, апрель 2019 год.
Людям с тёплыми сердцами
(Медработникам Макеевской
Рудничной больницы посвящается)
Ну что поделать? Мы, славяне,
Всё ждём и ждём, когда гром грянет,
И только крестимся потом,
Когда беда войдёт в наш дом.
Давно бы надо обратиться
За помощью в нашу больницу,
Но всё потом, потом, потом…
Пока не выгнали кнутом.
Пришла. Больная. Виновата…
Меня под ручку: – «Вот палата,
Кроватка ваша у окна».
В шестой палате я одна…
Потом соседку подселили,
Мы столько с ней наговорили…
Я бабушка уж много лет,
Но где такое видел свет:
Ко мне, как к малому ребёнку:
– «Извольте, – новую пелёнку»…
Медперсонал – ну просто чудо!
До дней последних не забуду
Внимание и теплоту,
Ее мне подарили тут.
Весь персонал – прекрасный пол.
– «Вам – капельница, вам укол», –
Всё знают: как и что болит,
Их мастерство и даже вид
Дают уверенность надежде,
Что буду всем нужна, как прежде…
Хирург мой – (там один мужчина),
Со мной общался очень чинно.
Жаль, что проведать не пришёл –
«Мавр своё сделал – мавр ушёл».
Ах, если б дома не был муж,
Что даже суп сварить, не дюж,
Я здесь была бы много дней,
Среди приветливых людей!
А так, пора-то знать и честь,
Домашних мне забот не счесть.
Здесь новых я нашла друзей,
Достойных почестей людей.
С ними я каждой встрече рада,
Но не в палате… за оградой!
Татьяна Гордиенко, декабрь 2019 г.
И мёртвым, и живым…
О, время, ты неумолимо.
Ты забираешь нас с собой –
Преклонных, пролетая мимо,
И тех, кто принял смертный бой.
И умирают ветераны,
Оставив нам свою мечту
О светлом дне, таком желанном…
Мечта уходит в пустоту…
И в схватке с чужеродным злом
Уходят парни беззаветно,
Что грудью защищали дом.
А мир глухой и безответный…
Нелёгкая твоя стезя,
Мои слова к тебе, Россия.
Для всех хорошей быть нельзя,
Мы без тебя зло не осилим.
Ведь мирные есть рычаги
Воздать убийцам по заслугам.
Их приструни, нам помоги,
Донбасс всегда тебе был другом…
С небес назад дороги нет,
Но память недоступна тленью.
И сколько не прошло бы лет,
Она в сердцах с благоговеньем.
Виктор Седой, январь 2020 год
Материнское нежное сердце
С самой первой минуты рожденья,
От момента, когда громкий крик
Огласил в этот мир появленье
Малыша в самый благостный миг,
Сразу нить протянулась единства
Между мамой и чадом её,
Испытав волшебство материнства,
Безусловное счастье своё.
С благодарностью Богу молитвы
Посылая в небесную высь,
Мама просит: из каждой пусть битвы
Лишь с победой дитя идёт в жизнь!
Она просит у Бога поддержки
На весь жизненный путь малыша,
Чтоб имел он в характере стержень
И красива была, чтоб душа.
Чтобы радугой ярких соцветий
Вся искрилась ребёнка судьба,
Полотно его жизни чтоб нити
Устилала бы счастья тропа.
В сердце мамы ребёнок любимый,
Как посаженный в почву цветок,
Вечно бережно в мыслях хранимый,
Даже если от дома далёк.
Он ведь – рода её продолженье,
В нём – частица её – плоть и кровь,
И своё ему благословенье
Посылает она и любовь.
Материнское нежное сердце
Всё умеет: смиряться и ждать,
Открывать души любящей дверцу
И любые обиды прощать.
И в моменты бессонные ночи
Провиденье молить каждый раз,
Чтобы то, что дитя её хочет,
Непременно сбылось в нужный час.
Оксана Жерняк, ноябрь 2019 год.
Я – твоя кровинка
Кутаются звёзды в зябкие туманы,
Что заполонили неба синеву.
Пристально на землю смотрит моя мама:
Как же я на свете без неё живу?
И нигде не видно узенькой тропинки,
По которой мама в небеса ушла…
Мамочка родная! Я – твоя кровинка!
Сколько в моём сердце твоего тепла!
Сколько в моей жизни глаз любимых света,
Стойкости и силы, маминых в крови!
Вглядываясь в небо, я живу на свете
В трепетных объятьях маминой любви.
Растворятся в небе зябкие туманы,
Обнажив под утро яркую звезду…
Пристально на землю смотрит моя мама,
Отводя от дома моего беду!
Людмила Лысенко, февраль 2020 год.
Девушки на войне
Идёт война, грохочут залпы «градов».
В военкомате очередь стоит –
Идут на службу смелые девчата,
Ничто не может их остановить!
Ведь не простая служба у солдата,
Особенно когда он на войне,
Мужчинам и парням тяжеловато,
А девушкам – тем более, вдвойне!
Летят снаряды, падают, взрываясь,
Горит и содрогается земля.
Девчушка молодая, надрываясь,
Вытаскивает парня из огня!
Достала бинт, перевязала рану,
– Сестрица, что со мной, я буду жить?
От боли корчась, спрашивает парень.
– Всё хорошо…не двигайся…лежи…
Сейчас уже подействует укольчик,
До свадьбы твои раны заживут…
Бежать мне надо, потерпи, дружочек,
Меня другие раненые ждут…
Как выдержать всё хрупкому созданью,
Которое, вчера ещё, играло в прятки.
Чтоб пережить все ужасы, страданья,
Идти, рискуя жизнью, без оглядки!
Лариса Кудрина, январь 2017 год.
Случайная встреча
Я не думал тебя здесь встретить…
Столик наш, что был «нашим», то бишь…
Мы расстались на курсе… Третьем?
На четвёртом. Смотри-ка, помнишь…
Как живёшь? Как семья? Как дети?
Хорошо? То есть, всё – в порядке?
Вот… Не думал тебя здесь встретить…
Я? Да жил как-то… Без оглядки…
Ностальгией себя не мучил,
В смысле – «жаль», там, да «надо было»…
Что пришёл? Не поверишь – случай,
На дворе, как-то, нынче стыло…
Нет, не так…Ведь сегодня – дата…
Я, по правде, здесь ежегодно…
Нет! Ни в чём ты не виновата,
Ты хотела лишь быть свободной…
Знаешь, я не сказал всей правды…
Не скучал…Тосковал смертельно…
Что – мой лоск? Это так, бравада.
А виски? Замело метелью…
Мне хотелось тебя здесь встретить…
Сам не знаю – зачем? Хотелось…
У меня? И семья, и дети…
Трое…Дочки…Девчонки – прелесть…
Что – букет? Для тебя, конечно…
Нет, не знал. Но была надежда,
Что однажды тебя здесь встречу,
Как тогда… В нашей жизни прежней…
Александр Сенин, март 2018 год.
