Это лето своим не считаем. Это лето не наше с тобой. Календарные дни пропускаем, Ждём, надеясь, осенний покой.
Этим летом цвели, распускались Не для нас полевые цветы И в безлюдных садах осыпались С искалеченных яблонь плоды.
Этим летом людские потоки Переполнили русла дорог И ужасные, горькие строки Подводили плачевный итог.
Этим летом с тобой не смеялись, Не встречали улыбчивых лиц, От жестокой грозы просыпались И от всплесков кровавых зарниц.
Этим летом исчезла рутина Повседневных забот и хлопот. И мелками не пишут картины – Серый пепел рисует и пот.
Этим летом не слышен стук сердца, Грусть-тоска горизонты затмила. Не блеснёт огонёк из-за дверцы, Что надежду на счастье прикрыла.
Время лечит. Беду забываем, Обретая душевный покой. Только лето войны не считаем – Это лето не наше с тобой…
Ополченец Андрей Хал, август 2014 г.
Ключ от сердца
В раскопках, средь металлолома, Отрыли странный экспонат – Ключ от оставленного дома, Что так берёг отец-солдат.
Нашли сотрудники музея В останках почерневший ключ. Лежал десятки лет, ржавея, Его не грел солнечный луч.
Был полвойны он талисманом, Тепло дарил отцу-солдату. Но пал солдат перед курганом, Другим ключом откроют хату…
От сердца ключ этот теперь, Сердца, не знавшего грозу, Не испытавшего потерь, Но породившего слезу.
Коснись ключа своей рукой, Как излучает он тепло! Носи тепло всю жизнь с собой, Потомкам будет с ним светло!
Виктор Седой, май 2021 год.
Рассказ-исповедь
Двадцать второго июня… Ещё многими эта дата воспринимается не только как самая короткая ночь и как самый длинный в году день, а как начало самой страшной, самой кровопролитной в нашей истории войны. Как донести современному молодому читателю то горе, что постигло наш народ, чтобы люди не забывали его, не дали разгореться новому пожару? Всё давным-давно расписано, разложено по полочкам, предано гласности. И в то же время есть ещё живые свидетели той трагедии. Каждый человек, каждая семья по-разному испытали её. Но если и были аналогичные судьбы, то сопоставлять горе каждого аморально. В коротком рассказе, где события подаются штрихами (у нашей газеты нет большей возможности), я предлагаю читателю пройти незримо рядом со мной те дни, окунуться в то тяжёлое время. И клянусь вам, читатели, что в моих словах нет ни капли вымысла, и заверяю, что моя память хранит сказанное, как изображение на фотографии. Об этом скажу ещё, но чуть позже. С некоторых пор я стал болезненно переживать за свой возраст. Беда, когда доходишь до отметки, после которой не просматриваются личные перспективы в любой сфере человеческой деятельности. Доживаешь свой век, предаваясь созерцаниям и воспоминаниям. Слава Богу, вспомнить есть что. Мне 83 года, и начало войны, конечно в эпизодах, я и сейчас ясно помню. Кое-кто мне возражает, что это немыслимо, события детских лет, твердят они, отпечатываются в памяти в более позднем возрасте. В ответ им я цитирую писателя С.Т. Аксакова, где он ясно помнит как его, младенца, оторвали от груди кормилицы. Классикам надо верить… А для меня война началась с уходом отца на фронт. Почему-то мне вместо конфет из настоящего шоколада стали давать кусочки чёрного черствого хлеба. Я выплёвывал их и горько плакал. Мы остались одни: мама, старший меня на пять лет брат Валентин и я. С приходом немцев в наш небольшой посёлок-станцию Ларино, мы в спешном порядке ушли из него и пешком отправились в дальний путь на мамину родину – в Полтавскую область. У мамы в Ларино была подруга учитель немецкого языка. Немцы взяли её переводчицей в комендатуру. Там она и узнала, что нас, семью партийного, заберут и куда-то вывезут, откуда уже не возвращаются. Мы собрались в дорогу за полчаса. А весь путь через Павлоград и южные сёла Харьковской и Полтавской областей занял у нас почти четыре месяца. Холодную зиму 41-го – 42-го годов коротали в каком-то селе, в брошенном домике-хатке. Но перед этой вынужденной остановкой, невдалеке, в соседнем селе перетерпели ужасную бомбёжку. Из того села, спасаясь от смерти, бежали вместе с другими жителями по снежному полю, а немец на «мессере» охотился, стреляя с пикирования по бегущим людям. И в селе, и в степи погибло много жителей, но нас Бог миловал. Чем же мы жили в пути? Попрошайничеством, а иногда и случайными подработками. То ли огородные работы, то ли стирка чужого белья. Маме всё было по плечу. Добрые люди снабжали нас кое-какой одежонкой. И всё же холода донимали нас. Но что удивительно: никто ни разу не болел. Встречались нам и недобрые люди – полицаи. Натерпелись мы от них, но описывать случаи не хочется. С весны 42-го до лета 43-го года жили на хуторах вблизи города Гадяча у разных дальних маминых родственников. У мамы была главная забота: прокормить детей. Брат постоянно был у неё помощником. Конечно же, в меру сил девятилетнего пацана. А я всегда был рядом с ними, развлекался с пользой. Даже сейчас знаю, какие травы, и какие ягоды съедобны, а какие нет. Должен сказать, что таких городских мигрантов, спасающихся от голодной смерти, и в 41-м, и в 42-м годах было очень много. Мы были не единственными. Худо-бедно, но в селе, на природе шанс выжить был выше. В сёла, как правило, прибывали женщины с детьми. Если бы не помощь местных жителей, дающих милостыню и возможность переночевать под крышей, то некому было бы писать эти строки. Целый год война была где-то далеко. Никакой информации о происходящем в то время не было. Потом, с приближением фронта, а наше местопребывание было на левом фланге курской дуги, к нам изредка доносились отзвуки далёкой канонады. О противном, устрашающем звуке немецких бомбардировщиков не говорю – он преследовал нас постоянно. Летом сорок третьего года немцы начали зачем-то вывозить местное население за Днепр. От этой напасти спасался кто как мог. Люди из сёл разбегались по хуторам, прятались в лесах. Днём в сёлах оставались только древние старики и старушки. Их не трогали. А нам не повезло. Поймали нас и вместе с другими такими же несчастными утрамбовали в грузовик и повезли по лесным дорогам в пересыльный концлагерь. Эсесовец сидит на кабине, смотрит на нас сверху. Двое парней спрыгнули с машины и побежали в гущу леса. Машина не останавливалась. Длинная автоматная очередь и беглецам уже не надо бежать… Во временном пересыльном концлагере, а по сути дела – ограждённой колючим проводом площадке на берегу речушки, мы пробыли два дня. В концлагере были исключительно женщины с детьми. Мужчин и бездетных женщин увезли куда-то дальше. Маму с другими женщинами отправили в комендатуру, что была в ближнем селе, за пищевым пайком на предстоящую дальнюю дорогу. Детей из лагеря не выпускали. Перед уходом мама шепотом сказала и украдкой указала Валентину место, где надо будет ночью проползти под колючим проводом, а потом по камышу перейти на другой берег речушки. Она там будет нас ждать. Всё получилось, как и наметили. Охрана на вышке нас не заметила. Две ночи мы шли на приближающуюся канонаду. К нашим, как говорила мама. А днём прятались и дремали в перелесках. Но немцы поймали нас и повезли обратно. А дальше всё было как в сказке со счастливым концом. Машина, в кузове которой везли нас троих, разъезжаясь со встречным автомобилем, правыми колёсами свалилась в глубокий кювет. Нас выбросило в густую, высокую кукурузу, росшую рядом с дорогой, и мы ринулись бежать. Пока немцы вылезли через левую дверь кабины, мы были уже далеко. Постреляли нам в след, но преследовать не стали. А если бы было так, то нам бы снова не повезло: маму ранило в левое бедро и мы приостановили свой бег. Разорвали рубашку Валентина, остановили кое-как кровотечение. Слава Богу, пуля разорвала кожу и немного мягкую ткань. Но отметка у мамы осталась на всю жизнь. Двинулись потихоньку дальше и в конце кукурузного поля наткнулись на военных разведчиков. Это потом-то мы узнали кто они, а сразу испугались очень. Но форма на них не была немецкой, а главное – речь русская! Какое счастье! Они выяснили, что немцы стреляли по нам, обработали и перевязали мамину рану, дали что-то съестное и посоветовали, куда нам безопаснее идти. Крадучись мы добрались до обширного луга, где были большие копны свежескошенной травы. В одной из них мы подготовили себе место для ночёвки. Ту ночёвку, ту ночь из памяти вычеркнуть невозможно. По непонятной причине немцы к ночи стали бомбить тот луг. Ужасные взрывы и вдали, и рядом долго сотрясали окрестности. Мама накрыла нас собою и постоянно успокаивала. Но даже в таком положении я видел ослепительные столбы пламени на месте бомбовых взрывов. Утром мы покинули изрытый громадными воронками луг. И надо же, к несчастью, а может быть к счастью, опять-таки, по кукурузному полю, непреднамеренно зашли на нейтральную территорию. Весь день мы отсыпались после ужасной ночи в старом окопе, заросшем травой. Этот окоп стал нашим пристанищем на многие дни. Выйти из кукурузы, что росла в лощине, на пригорок где будто-бы были наши, мама не решалась: пули свистели над нами днём и ночью. Больше двадцати дней фронт на нашем участке стоял на месте. Вода – условие любой жизни была рядом, она находилась в арбузах, что росли невдалеке на бахче. Валентин каждую ночь ползал туда и притаскивал их нам. Они вначале были зелёными, а когда начали краснеть, на бахче осталась только ботва. Сырые початки кукурузы были единственной нашей пищей. Это растение я боготворю: оно дважды спасло нас от смерти. Немцы ушли без боя. А для нас война, забравшая ещё очень много жизней, закончилась. Её полное окончание (слово «победа» тогда не звучало) мы встретили в городе Гадяче, что на Полтавщине. Мама работала в госпитале, и каждый день приносила нам паёк – по маленькой булочке. Маленькая, но радость… До декабря 1945 года об отце мы ничего не знали. А он прошёл с боями до самой Эльбы и разыскал нас сам. И к Новому 1946 году, теперь уже всей семьёй, мы возвращались в родной Донбасс. В разваленный, искорёженный, но родной… У нас с братом были мать и отец. А сколько моих сверстников знали своих отцов только по довоенным фотографиям! Дети-сироты… Да будь проклята любая война! Где ты, Божье слово – не убий?.. Я рассказал краткими штрихами о судьбе нашей семьи в той войне. И вот снова… Какими же надо быть нелюдями, чтобы подвергать адским мучениям свой же народ! И снова фашисты. Теперь уже недобитые бандеровцы. Люди, воспряньте, будьте бдительны! Двадцать второго июня… Во мне звучат слова великой песни: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…». Не забывайте их, потомки народа, который дал вам и отстоял вашу жизнь!
Виктор Седой, июнь 2021 год.
Притча о поэме«Славянская эпопея»
Семёновка – наш Сталинград. Триста спартанцев в ней бойцы Сражались не из-за наград Там ополченцы-храбрецы. Отдал поэт свой долг бойцам, Славянская в нём эпопея. Как будто в тех боях был сам, В Донбасс не пропускал злодея. Читая, плакал ветеран… Ад боевых дней вспоминая. Душевных не скрывая ран, Слезой погибших провожая. Тут не признание таланта: Боец ведь не владел собой, В полста страничном фолианте Нашёл себя солдат-герой. Поэма – памятник погибшим. Живым – как орден на груди. Потомкам, горя не постигшим – Приказ, не просьба – думай, бди! * * * Большой начальник взял книжонку, В руках немного подержал. Взгляд не в глаза – отвёл в сторонку, Без слов назад её отдал… Лишь только десять экземпляров, Не триста, как поэт хотел, Чтоб отзыв отзвучал пожаром… Прости, поэт – то твой удел…
Виктор Седой, май, 2021 год.
Стихи в музее
Музей – что вокзал для двоих, Как будто альбом нумизмата. В нём спит одиноко мой стих, С безмолвной душой экспоната. Стихам же не место в музее, Не место в музее словам. Отжившими днями здесь веет, А стих не подвержен годам. Солдату б слова те в сраженье, Бойцовский поддерживать дух. Вдобавок к БК* приложеньем, Чтоб мщенья огонь не потух. Чтоб ждали с победой солдата, Чтоб верили – будет живой, Прогонит за Днепр супостата, И знали: боец их – герой! Такое призвание слова. Вдвойне – если будет в стихах, Для песни народной основа, И жить она будет в веках. На полке слова за стеклом, Неужто теперь тут их дом?..
*БК – боевой комплект.
Виктор Седой, май 2021 г.
Люди в футлярах
– Да как бы там чего не вышло! Твердил нам чеховский герой. То изречение повисло, Как флаг страны над головой. Без изменений сотни лет Флаг с древком трепыхает в паре. Давно уж Беликова нет, Есть новый человек в футляре. И не один, как много их Перестраховщиков ничтожных! И пожилых, и молодых Чинуш, службистов всевозможных. Он никогда вас не услышит, Не даст ответственно ответ, Ведь у него начальство свыше, Вдруг оно включит красный свет. Прости, прощай тогда карьера, А то и вовсе за порог, Другому станешь для примера, Чтоб из футляра он не мог Воспринимать мир без опаски. Не вышло, что бы невзначай Поверить вдруг в людские сказки, Потом за них сам отвечай… И бюрократ со страхом – пара. Ни на вершок, чтоб из футляра…
Виктор Седой, май, 2021 г.
Возвращайся живым!
Возвращайся живым! Вслед тебе я шепчу как молитву. В ночь уходишь один, Привыкая к военному ритму. Возвращайся живым! Без тебя в моей жизни нет смысла. Нашу верность храним На дорогах войны, так уж вышло. Возвращайся живым! Мы с тобою всегда были рядом. За тобою одним Я пойду и на смерть, если надо. Возвращайся живым! Смерти я не боюсь, ты же знаешь. Но не выжить троим Нашим детям без нас, понимаешь… Возвращайся живым!
